Опубликовано: 11 мая 2013 14:21

Сон о фильме ( часть первая)

Седой небритый человек сидит  на текинском ковре в помещении без крыши.

Черт лица не разобрать, отчетливы только  очки, в которых отражается рисунок ковра.

Очки могут быть, как у Кирико, Уорхола, Леннона,  Веры Слоним.

Смена очков, новый ракурс, новый цвет стекол, новая картинка в сюжете ковра. Стекла  розовые, черные, зеленые, фиолетовые, прозрачные, треснутые.

Стекла удаляют - приближают, увеличивают - уменьшают, искажают.

Возможно, РХ  пьет из пиалы зеленый чай.

Возможно, над ним носится бешеный ветер.

На фоне саманных стен   из  пыльных букв, как кубики лего,  складываются имена, названия,  знаки препинания, они заполняют все пространство от пола до самого края стены.

Словно титры:

Чухрай, Параджанов, Соловьев,  «В горах мое сердце»,  Михалков, Пиотровский,  Тонино Гуэрра, Антониони, «Нечаянные радости», Ширак, Шемякин, Неизвестный, Соловей,  Зильберман, Демидова, «Анна Карамазофф», Феллини, Купер, Додж, Моро, Горенштейн,  Кончаловский, Моро,  Огиенко-Оливье, «Вокальные параллели», Любимов, Самойлова, Соломин, Рифеншталь,  Армани, Ив-Сен Лоран, Купер, Мамонов, Джакомо Лаури-Вольпи, «Бриллианты»  – можно и дальше перечислять. А можно и оборвать на любом имени, названии. И  устроить круговерть из фотографий, негативов, набросков, рисунков,  клочков бумаги и афиш.

Наплывают и обваливаются города.

Музеи, галереи, лестницы, мосты, дворцы, переулки, дворики, мусорные свалки.

Человека в очках  уже скоро не будет видно.

 Все валится на него,  кружит, сверкает,  вспыхивает - и  чуть не засыпает человека, как могильный холм.

В тюркских языках будто бы есть время: недостоверное прошлое

Первая попытка выйти из лабиринта.

Флэшбэк.

Весна.

Воспоминание - какое угодно.

Мама.

Швейная машинка.

Крутится ручка.

Дом у сквера, которого нет.

Столетние чинары,  убитые ночью.

Людской плач по деревьям.

Город, которого тоже нет.

С каждой ретро-попыткой выйти за пределы – на стене появляются новые детали:  зеркала, собравшие все взгляды, платья и шляпы из кинофильмов, спектаклей и коллекции Грейс Келли.

Обитаемый лабиринт -  это мастерская, где вещи накапливаются и никогда не выбрасываются. Они и могут быть декорациями, фоном.

 

Место без пространства возникнет только тогда, когда стены будут полностью завешены   веерами, сумками, театральными костюмами. И  ткани повиснут вместо крыши. И виноградные лозы, как в узбекских двориках.

На  территорию  его личного лабиринта будут забредать  в поисках  своего выхода, узнаваемые с экранов и обложек, знаменитости, с которыми его сталкивала работа и судьба, какие-то разговоры, обрывки музыкальных фраз (маком, 10 соната Шуберта, оперные арии),  воспоминания.

Флэшбэг.

Моет пол  Беата  Тышкевич.

На клавесине играет  Андрей Волконский.

Поет Наталья Медведева.

Р.Х. стирает в тазу носки.

Париж. Осень.

 Не  двигаясь, он  говорит что-то по-французски.

 Город- сам по себе.  Седой человек - сам по себе.

Засыпает на ковре.

Черно-белый сон из фильма «Анна Карамазофф».

Невыход из лабиринта.

Москва. Зима.

Любой проем, откуда можно было бы выйти на волю, он завешивает, как шторами, афишами  - Елена Соловей,  Жана Моро, Татьяна Доронина, Рената Литвинова - экранные дивы его кинематографа.

Расписанная  мебель, шкаф, кровать.

Полки, на них туфли.

Книги, альбомы, акрил, бумага, краски, холсты, мольберт, планшеты, пряжки, перья. Проволока, шпагат, сутаж, стеклярус  и бисер в прозрачных банках.

Кисти, фломастеры

Вуаль, налет на негативе, туманное изображение всех очертаний.

Клоуны и клоунессы на саманных стенах.

Лабиринт как однокомнатная квартира, в нем тесно. Это и есть однокомнатная квартира.

РХ меняет освещение, времена года.

Днем - ночь. 

Летом – зима.

Когда лабиринт станет обитаемым,  в нем поселятся: бабочки, кошка, бездомная хромая собака, а может быть, и лошадь.

Татьяна Доронина в роли Марии Юдиной.

Рассыпанный белый жемчуг,  его  караулит - черный воздушный шар.

Алла Демидова  обмахивается всеми белыми веерами, расписанными только для нее .

Верные (и вечные) поклонники и поклонницы.

Толпа смывает лица.

Она – многочисленна и бледна, как античный хор.

Речитатив: «Гений! Гений!»

Непонятные люди рыскают по лабиринту, как ищейки.

Пристают с вопросами.

Все (без разрешения) трогают, всего касаются руками и жадными глазами.

Громко рассуждают о великом.

Пепельница, полная окурков.

Сколачивают пьедестал.

Берут с полки золотистую охру, красят.

Хотят покрасить РХ.

Хватают и черную краску.

Меняется напряжение в сети – свет то ярко вспыхивает, то гаснет.

В темноте мелькает крыса.

Свистит и воет ветер.

И тогда – из перенасыщенного пространства, он уползает, ускользает, бежит, прихватив

только  ковер, в какой-то абсолютно голый закуток.

Опять без крыши.

Седой небритый человек сидит  на текинском ковре  в помещении без крыши, молчит и зарисовывает узор текинского ковра, почти такой же, как на картине Ганса  Гольбейна

 « Купец Георг Гиз».

Женщина с картонным носом смотрит на него бриллиантовыми глазами.

И ждет совершенства.

 

 

 

 

культура искусство кино история кино
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА