Опубликовано: 23 октября 21:48

23 октября 2017 года — 85 лет со дня рождения Василия Ивановича Белова

23 октября 2017 года — 85 лет со дня рождения

Василия Ивановича Белова

 

1997 г. Юбилейный вечер В. Белова в Вологде (фото Е. Васильевой)

 

                                                       2008 г. Вручение премии им. В. Белова. Вологда (фото Е. Васильевой)

 

 Антология русского лиризма. ХХ век. Василий Белов

Смотреть видео

 

Родился в 1932 году в деревне Тимонихе Харовского района Вологодской области в крестьянской семье. Учился в школе ФЗО (г. Сокол) и после работал столяром, мотористом, электромонтёром. Писательскую деятельность начинал со стихов, печатался с 1956 года. В 1964 году окончил Литинститут.

Хотя славу Василию Ивановичу Белову принесли прозаические произведения, стихи он продолжал писать до конца жизни.

Удостоен Государственной премии СССР (1981 г.) и Литературной премии им. Л. Толстого, награждён орденами Ленина и Трудового Красного Знамени.

В «перестроечные» годы был народным депутатом СССР, членом Верховного Совета.

Жил В. И. Белов в Вологде или в родной Тимонихе. Умер в 2012 году.

 

 

НА РОДИНЕ

 

И вот опять родные места встретили меня сдержанным шёпотом ольшаника. Забелела чешуей драночных крыш старая моя деревня, вот и дом с потрескавшимися углами. По этим углам залезал я когда-то под крышу, неутомимый в своём стремлении к высоте, и смотрел на синие зубчатые леса, прятал в щелях витых кряжей нехитрые мальчишечьи богатства.

Из этой сосновой крепости, из этих удивительных ворот уходил я когда-то в большой и грозный мир, наивно поклявшись никогда не возвращаться, но чем дальше и быстрей уходил, тем яростней тянуло меня обратно...

        Старый наш дом заколочен. Я ставлю поклажу на крыльцо соседки и ступаю в солнечное поле, размышляя о прошлом...

Смешное детство! Оно вписалось в мою жизнь далёким неверным маревом, раскрасило будущее яркими мечтательными мазками. В тот день, когда я уходил из дому, так же, как и сегодня, вызванивали полевые кузнечики, так же лениво парил надо мной ястреб, и только сердце было молодым и не верящим в обратную дорогу.

И вот опять уводит меня к лесным угорам гибельная долгая гать, и снова слушаю я шум летнего леса. Снова торжественно и мудро шумит надо мной старинный хвойный бор, и нет ему до меня никакого дела. И над бором висит в синеве солнце. Не солнце — Ярило. Оно щедро, стремительно и безшумно сыплет в лохматую прохладу мхов свои червонцы, а над мхами, словно сморённые за пряжей старухи, дремлют смолистые ели; они глухо шепчут порой, как будто возмущаясь щедростью солнца, а может быть, собственным долголетием. Под елями — древний запах папоротника. Я иду чёрной лошадиной тропой, на лицо липнут невидимые нити паутины, с детским беззащитным писком вьются передо мной комары, хотя кусают они совсем не по-детски. Мой взгляд останавливается на красных, в белых накрапах, шапках мухоморов, потом вижу, как дятел, опершись на растопыренный хвост, колотит своим неутомимым носом сухую древесину; в лицо мне хлещут ветки крушины, и вот уже я на сухом месте, и нога едет на скользких иглах.

Загудел в сосенной бронзе сухоросный ветер, и сосны отозвались беззащитным ропотом, и мне кажется, что в их кронах вздыхает огромный богатырь-тугодум, который с наивностью младенца копит свою мощь не себе, а другим. Под это добродушное дыхание, словно из древних веков, нечёткой белопарусной армадой выплывают облачные фрегаты.

Мне кажется, что я слышу, как растёт на полях трава, я ощущаю каждую травинку, с маху сдёргиваю пропотелые сапоги и босиком выбегаю на рыжий песчаный берег, снова стою над рекой и бросаю лесные шишки в синюю тугую воду, в эту прохладную русалочью постель, и смотрю, как расходятся и умирают водяные круги.

Тихая моя родина, ты всё так же не даёшь мне стареть и врачуешь душу своей зелёной тишиной! Но будет ли предел тишине!

Как хитрая лисичка, вильнула хвостом моя тропа и за терялась в траве, а я выхожу не к молодым берёзам, а к белым сказкам моей земли. Омытые июльскими дождями, они стыдливо полощут ветками, приглушая двухнотный, непонятно откуда слышимый голос кукушки:

 «Ук-ку, ук-ку!» — словно дует кто-то коротко и ритмично в пустую бутылку. И вновь трепетно нарастает берёзовый шелест.

Я сажусь у тёплого стога, курю и думаю, что вот отмашет время ещё какие-то полстолетия, и берёзы понадобятся одним лишь песням, а песни тоже ведь умирают, как и люди. И мне чудится в шелесте берёз укор вечных свидетельниц человеческого горя и радости. Веками роднились с нами эти деревья, дарили нашим предкам скрипучие лапти и жаркую, бездымную лучину, растили пахучие веники, розги, полозья, копили певучесть для пастушьих рожков и мстительную тяжесть дубинам...

Я выхожу на зелёный откос и гляжу туда, где ещё совсем недавно было так много деревень, а теперь белеют одни берёзы. Нет, в здешних местах пожары не часты, и лет пятьсот уже не было нашествий. Может быть, так оно и надо? Исчезают деревни, а взамен рождаются весёлые, шумные города... Я обнимаю родную землю, слышу теплоту родимой травы, и надо мной качаются купальницы с лютиками.

Шумят невдалеке сосны, шелестят берёзы. И вдруг в этот шум вплетается непонятный нарастающий свист, он разлетается, заполняет весь этот тихий зелёный мир. Я смотрю в небо, но серебряное туловище реактивного самолета уже исчезает за горизонтом.

Как мне понять, что это? Или мои слёзы, а может быть, выпала в полдень скупая солёная роса?

 

 

ВРЕМЕНА ГОДА

 

                                      О. С.

 

Люблю златую осень

За тихий шум дождей,

За голос трубный лося

И хруст её груздей.

 

То сыплет снежной дробью

Печаль свою окрест,

То глянет исподлобья

Лазурью всех небес.

 

По снежным изголовьям

Качанье спящих лоз, —

Люблю зимы безмолвье

За гроздья синих звёзд.

 

И вновь над белым светом

Возгрянет вешний бой, —

Люблю родное лето

За грозовой прибой!

 

Когда же смерть забрезжит,

Я крикну, не стерплю:

Люблю весь мир безбрежный!

Ещё... тебя люблю.

 

1983

 

 

БРАТЬЯМ

 

Осенним дымом пахнут сны,

Вокруг избы снуют метели,

Но с первым голосом весны

Нам тесно станет в колыбели.

 

Куда зовут тетерева

Нас от широкой русской печи?

Ведь наша первая трава

Нам всем троим ещё по плечи!

 

Ещё не все, ещё не срок,

Ещё дорога за туманом,

И воробьиный ветерок

Не скоро станет ураганом,

 

И неокрепшая душа

Ещё чиста перед веками...

Но мы, беду себе верша,

Ползём через дорожный камень.

 

1968

 

 

БОБРИШНЫЙ УГОР

(фрагменты)

 

...Июльский сумеречно-тёплый лес неспешно готовился отойти ко сну. Смолкали одна по-за одной непоседливые лесные птицы, замирали набухающие темнотой ёлки. Затвердевала смола. И её запах мешался с запахом сухой, ещё не опустившейся наземь росы.

Везде был отрадный, дремотный лес. Он засыпал, врачуя своим покоем наши смятенные души, он был с нами добр, широк, был  понятен и неназойлив, от него веяло родиной и покоем, как веет покоем от твоей старой и мудрой матери...

 

Я вышел к высокому, почти обрывистому берегу, на котором стоял домик. Далеко внизу, сквозь сосновые лапы, сквозь кусты ивы, берёзовую и рябиновую листву виднелась не очень широкая, светлая даже ночью река. Она набегала к угору издалека, упиралась в него своими безшумными сильными струями и заворачивала вправо, словно заигрывая с Бобришным угором.

 

...Пойма была спокойно-светла, копила в своих низинках белый туманец, и он сперва стушёвывал, потом тихо гасил цветочную синь и желтизну ещё не кошенного луга.

Домик таинственно и кротко глядел на всё это с высоты угора, а позади тихо спали тёплые ельники.

 

* * *

 

...И где-то вдали, но ясно и чисто куковала кукушка. Её голос был печален и светел, а ритм кукования был похож на биение сердца. Недаром в народе называли этот голос сиротским, вдовьим, вдовство для крестьянской женщины то же сиротство.

 

Бобришный угор пел на все голоса. Я слышал здесь даже соловья, он раза два-три принимался щёлкать и переходил на пение. Но здешний соловей был как бы слишком застенчив, он словно боялся быть веселее других и быстро замолкал, зато дрозды и синицы не смолкали ни на секунду.

...Мы удим, а это значит, мы уже как бы и не мы, мы растворились, сравнялись с вечной природой, произошло то самое слияние с рекой, кустами и травой, с небом, ветром и птицами, когда забываешь самого себя. Наверное, в этом и есть главная тайная прелесть уженья и охоты. Глядя на поплавок, забываешь о преходящей своей сути, забываешь о неизбежности собственного конца. Мир снова стал цельным и гармоничным, как в раннем детстве, когда мысль о конце ещё ни разу не ознобила тебя своим безжалостным инеем.

 

— Знаешь, какое у дятла профессиональное заболевание?

Я, конечно, не знал. Не знал, что профессиональное заболевание у дятла — сотрясение мозга...

 

* * *

 

...За тысячи лет исканий, войн, страданий и изощрений в поисках счастья человек ничего не придумал для себя лучше  лесной свободы, усталости от обычной ходьбы, ржаного ломтя с пережжённой солью, лучше смоляного запаха и гулких ударов шишек об родимую землю. Тонкий свист рябчика, красноватые окна дома в сумерках, костёр, раздвигающий тьму, сосновая лапа на окне в банке из-под консервов, белый цвет земляники, тысячи самых неприметных и доступных вещей делают меня счастливым.

 

* * *

 

...Гроза рычала всё ближе, и земля поглощала её картавые, глухие, полные недовольства звуки, а я всё глядел на красноватые, бледные в ярости солнца огни костра. Отчаяние, горечь, ревность к вечной природе и чувство жалости к людям и самому себе — всё это сливалось у меня в один горловой комок, и я не знал, что делать.

 

...Теперь даже лес был чужим, равнодушным, всюду широко и надменно хозяйничала гроза, но её грохот казался мне нелепым, безсмысленным: на кой чёрт всё это! Для чего и зачем?

 

...Один раз треснуло совсем рядом, одновременно с зелёной вспышкой разряда, и это словно вышибло из меня остатки рефлексии...

Нет, надо просто жить, разродился, и нечего спрашивать, зачем родился, жить, жить, жить... И нечего, нечего. С чувством наблудившего и со стыдом я закурил, мне уже хотелось как в детстве закатать штаны и босоплясом пуститься по дождевым лужам.

 

* * *

 

Бобришный угор тихо рокотал соснами, когда мы уходили по лесной дороге. Река мерцала, кукушка молчала, а на окне так и остались синие лесные цветы, и сосновые лапы, и томик Толстого. Наверное, сейчас там тишина и снег, река сжимается льдом, и цветы в банке давно усохли, а в остывшей печке свистит ветер. Домик ждёт весны, которой никогда для него не будет. А я с запозданием говорю тебе спасибо.

культура искусство литература поэзия поэзия стихи Антология русского лиризма. ХХ век, русский лиризм, Василий Белов, студия Александра Васина-Макарова
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА