Опубликовано: 08 августа 2013 16:01

Пиковая дама советской поэзии

Лиля Брик сама почти ничего не делала – она вдохновляла

 

В 1938 году Брик вышла замуж в третий раз. Ее избранником стал поэт и исследователь творчества Маяковского – Василий Катанян. Она продолжила устраивать у себя литературные вечера и привечать молодые таланты. Так, до войны в ее салоне часто пропадали Михаил Кульчицкий, Павел Коган, Сергей Наровчатов, Ярослав Смеляков, Давид Самойлов, Михаил Львовский, Николай Глазков и другие поэты. Но к одним она была холодна (к примеру, к Наровчатову), а других просто обожала (скажем, Глазкова). Брик не раз пробовала писать сама.

 

Так, во время эвакуации в Перми она издала книжечку «Щен», основу которой составили воспоминания о прогулке в далеком 1919 году с Осипом Бриком и Владимиром Маяковским по Пушкину. Потом, в 1951 году она, возмутившись примитивной монографией Виктора Перцова о дооктябрьском периоде жизни Маяковского, взялась за свою книгу, назвав ее «Анти-Перцов». В письме сестре Брик сообщила: «Получается – не биография, но и не полемика с Перцовым, а как бы суд над Перцовым с обширными свидетельскими показаниями». Но эта ее работа так и осталась не изданной.

 

В середине 1950-х годов Илья Зильберштейн пообещал Брик опубликовать ее материалы о Маяковском. Он хотел отдать под поэта два тома в серии «Литературное наследство». Первый из них с порядковым номером 65 под названием «Новое о Маяковском» вышел в 1958 году. Наряду с другими вещами в этот том вошли письма поэта к Брик. Но что после этого началось!

 

Ортодоксы организовали в газете «Литература и жизнь» гневную статью помощника главного идеолога партии Михаила Суслова – Владимира Воронцова и его давнего приятеля Александра Колоскова. Помощник Суслова утверждал, что нельзя вторгаться в интимную жизнь классиков. По его мнению, публикация писем к Брик исказила облик поэта и как бы принизила творчество глашатая революции.

 

Лиля Брик в письме сестре сообщила: «Вокруг I т. «Литнаследства» страсти разгораются. Я, признаться, не думаю, что II-й том выйдет скоро». Чтобы окончательно добить оппонентов, всесильный помощник Суслова буквально через два дня после публикации своего материала в «Литературе и жизни» организовал на имя своего шефа письмо старшей сестры Маяковского. Она уточнила, что издатели серии «Литнаследства» не раз просили предоставить переписку брата с семьей. «Я отказалась на том основании, что переписка наша не имеет литературного и общественного значения и что я не хочу участвовать в одном сборнике с абсолютно чуждыми мне людьми». Но ее, судя по всему, обманули. Маяковская негодовала: зачем редакция «Литнаследства» предала огласке письма брата к Брик. «Брат мой, – утверждала она, – человек совершенно другой среды, другого воспитания, другой жизни, попал в чужую среду, которая, кроме боли и несчастья, ничего не дала ни ему, ни нашей семье. Загубили хорошего, талантливого человека, а теперь продолжают чернить его честное имя борца за коммунизм».

 

Одновременно в ЦК обратился известный графоман Федор Панферов, имевший в аппарате Суслова громадную поддержку. Его тоже возмутила публикация писем к Брик. «Это, – писал он, – весьма слащавые, сентиментальные, сугубо интимные штучки, под которыми Маяковский подписывается так: «Щенок». Предпосылкой к этим письмам является «предисловие» самой Лили Брик, в котором она во всеуслышание утверждает, что «с Владимиром Владимировичем Маяковским мы прожили 15 лет» и что Брик «был моим первым мужем. Я встретилась с ним, когда мне было 13 лет. Когда я сказала ему о том, что Маяковский и я полюбили друг друга, все мы решили никогда не расставаться... Мы прожили нашу жизнь, и духовно, и большею частью территориально, вместе».

 

Одно не учел Панферов в своем доносе: какой бы Брик ни была в жизни, но лично Маяковскому она была очень дорога. Это ведь ей поэт писал:

 

Если я

чего написал,

если

чего

сказал –

тому виной

глаза-небеса,

любимой

моей

глаза.

Круглые

да карие,

горячие –

до гари…

 

Панферов своим любимым женщинам ничего подобного никогда не посвящал. Может, потому, что он не умел любить и прощать так, как Маяковский.

 

Да что Панферов?! Несколькими годами позже известный эротоман Виктор Шкловский, забыв о том, как в начале 1920-х годов он ухлестывал за младшей сестрой Лили – Эльзой, по словам Бенедикта Сарнова, сокрушался по поводу того, что Маяковский в опубликованной в 65-м томе «Литнаследства» переписке с Брик был представлен «мало что говорящими уму и сердцам читателей короткими записочками». Шкловский «сказал даже, что напечатанные с комментариями в академическом томе записочки эти изменили свой жанр и тем самым стали художественно неправдивыми».

 

Не зная о жалобах «охранителей» в ЦК, верному клеврету Суслова попробовал в совершенно спокойном тоне возразить на страницах «Нового мира» Андрей Турков. Но критику тут же ответил какой-то аноним в «Литературе и жизни». Его обозвали серой мышкой, которая попыталась запятнать светлый лик великого поэта.

 

Дальше руководители двух отделов ЦК – Дмитрий Поликарпов и Леонид Ильичев –  подготовили соответствующую записку. Оба партфункционера были единодушны во мнении, что редактора серии «Литнаследство» Илью Зильберштейна следовало уволить, а «контролеру» из Академии наук Михаилу Храпченко стоило вкатить строгое партийное взыскание.

 

После этого 31 марта 1959 года состоялось заседание комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей, признавшее выпуск 65-го тома грубейшей политической ошибкой. Но Воронцову и этого показалось мало. Спустя несколько дней он организовал жалобу главного редактора издательства восточной литературы Дмитрия Михневича на имя Суслова, в которой еще раз был заострен вопрос о скандальном характере публикаций личных документов видных деятелей литературы. Михневич писал: «Редакция тома из не вполне понятных соображений предпочла этой обширной публикации предисловие самой Л.Брик, которая самодовольно объявляет, что она много лет с общего согласия была одновременно женой Маяковского и О.Брика». Мол, в итоге редакция «Литнаследства» сама дала повод, «чтобы еще раз облить Маяковского грязью». Реагируя на письмо Михневича, Суслов дал задание Поликарпову продолжить пропагандистскую кампанию по осуждению издателей. После этого стало ясно, что выход следующего тома «Литературного наследства», в которой были заверстаны воспоминания самой Брик, ждать в ближайшие лет десять-пятнадцать не стоило.

 

Конечно, Брик была непростой женщиной. Она до последнего играла роль покровительницы талантов. Ее салон никогда не пустовал. Бенедикт Сарнов рассказывал: «Поэтов здесь ценили не по официальной советской табели о рангах, и не по какому-нибудь там гамбургскому счету, а именно вот по этой – футуристической, лефовской – шкале ценностей. И потому рядом с ее любимым Слуцким в сознании Л.Ю. стояли не Самойлов или, скажем, Окуджава, а – Вознесенский и Соснора».

 

Виктор Соснора, которому Брик покровительствовала с 1962 года, вспоминал: «Лиля Юрьевна Брик любила красивых и юных и не непременно «знаменитых». Как правило, те, кто пишут о ней, видимо, встречались, и было их видимо-невидимо. Она любила, чтоб ее любили. Однако эти мемуаристы были, так сказать, одноразовые шприцы энергии, от них она уставала за один обед и больше не встречалась. Это были как принесенные кем-то картинки, полюбовалась – и адью. Нужно сказать, что чрезвычайно редко она была инициатором этих встреч, к ней напрашивались. Не была она инициатором и встреч со знаменитостями. Я помню, что Любовь Орлова (актриса) звонила ей по какому-то своему делу – печальному, и Л.Ю. приняла ее и была восхищена. Вообще она любила жизнь со всею страстью, всегда, любила друзей, любила дарить, помогать, брать их дела на себя. Она многих любила, беспрестанно. Она не могла б жить без поэтов, музыкантов, живописцев, балерин, без просто «интересных персонажей».

 

Но отбор дружб (долгих!) делался только ею, и даже в дружбах тем, кто переходил границу ее приязни, она в глаза заявляла, что отношения закончены, навсегда. Так она порвала поочередно: с Н.Глазковым (поэтом, некогда прославленным), с Н.Черкасовым, великим артистом у С.Эйзенштейна, а затем ставшим номенклатурной ходулей, с М.Плисецкой, балериной, но, кажется, Майя сама с ней порвала, с С.Кирсановым, когда он стал невыносимым в своем бурном и страшном самоубийстве с алкоголем, и блистательнейший Кирсанов, «серебряная флейта» нашей поэтики, был потрясен этим разрывом, плакал, метался, Лиля Юрьевна тяжело переживала, но конец есть конец. Она любила Луэллу Варшавскую (Краснощекову), приемную дочь ее и Маяковского, любила Румера, родственника Осипа Брика, переводчика стихов. Этих – навсегда. Любила она мужа, Василия Абгаровича Катаняна, и опекала его, и говорила многократно, что давно б покончила с собою, но жалеет Васю, он без нее пропадет. Он и пропал – умер через полгода после ее смерти, сломленный одиночеством и сердцем.

 

Она любила Эльзу Юрьевну Триоле, свою родную сестру, безоговорочно ценила и ее мужа Арагона. Когда мы хоронили Эльзу, у ее праха стояли Брик, Катанян, Арагон и я. Шли тысячи французов, громадный Арагон плакал и ничего не замечал, Лиля уже не могла стоять, я подозвал приемного сына Арагона, драматурга, и мы встали с двух сторон, поддерживая ее, но держать себя она не позволила, выстояла четыре часа, без обмороков. Ей было семьдесят девять лет. И палило парижское солнце, и дым от раскаленных камней и обелисков. С С.Параджановым до суда Лиля встречалась один раз и была очарована им, а он ею, и, когда последовали арест и тюрьма, она пыталась поднять европейскую прессу, – не вышло, они оказались ожиданно «нравственны», в Англии, кажется, появилась одна (!) статейка «Процесс над русским Оскаром Уайльдом» (вряд ли в Англии, где-то). Брик прочитала эту пошлятину и разорвала журнал на четыре части, крест-накрест. И все же она продолжала говорить о нем со всеми именитыми иностранцами. Пустота. Из всей «элитарной» советской интеллигенции только она и Юрий Никулин, замечательный клоун-эксцентрик и актер кино, посылали в тюрьму посылки с продуктами и одеждой, а Никулин и бился за него с инстанциями и даже ездил в лагерь. Еще постоянными гостями у нее были Борис Слуцкий и Андрей Вознесенский, но порознь, Борис Андрея не любил»...

 

Очень интересные воспоминания оставил о Брик и Андрей Вознесенский. Он рассказывал: «А уж кто был чемпионкой среди ведьм, согласно информации просвещенной толпы, – это, конечно, Лиля Брик, «пиковая дама советской поэзии», она и «убивица», и «черная дыра». Муза – это святая ведьма. Зеркальце вспыхивает мстительным огоньком.

 

Впервые увидел я ЛЮБ на моем вечере в Малом зале ЦДЛ. В черной треугольной шали она сидела в первом ряду. Видно, в свое время оглохнув от Маяковского, она плохо слышала и всегда садилась в первый ряд. Пристальное лицо ее было закинуто вверх, крашенные красной охрой волосы гладко зачесаны, сильно заштукатуренные белилами и румянами щеки, тонко прорисованные ноздри и широко прямо по коже нарисованные брови походили на китайскую маску из театра кукол, но озарялись божественно молодыми глазами. И до сих пор я ощущаю магнетизм ее, ауру, которая гипнотизировала Пастернака и битюговых Бурлюков. Но тогда я позорно сбежал, сославшись на усталость от выступления.

 

После выхода «Треугольной груши» она позвонила мне. Я стал бывать в ее салоне. Искусство салона забыто ныне, его заменили «парти» и «тусовки». На карий ее свет собирались Слуцкий, Глазков, Соснора, Плисецкая, Щедрин, Зархи, Плучеки, Клод Фриу с золотым венчиком. Прилетал Арагон. У нее был уникальный талант вкуса, она была камертоном нескольких поколений поэтов. Ты шел в ее салон не галстук показать, а читать свое новое, волнуясь – примет или не примет? О своей сопернице, «белой красавице» Татьяне Яковлевой, которую прочили в музы Маяковскому наши партийные чины в противовес «неарийской» Лиле, ЛЮБ отзывалась спортивно. Когда в стихах о ее сестрице Эльзе Триоле я написал:

 

Зрачки презрительно сухи... –

 

Лиля Юрьевна изумилась: «Откуда вы это знаете? У нее с детства этот недостаток. Она всю жизнь должна была закапывать специальные капли, увлажняющие глаза».

 

Кто не любил Брик? Во-первых, мать Маяковского и особенно старшая сестра поэта. Более того, сестра поэта считала ее злейшим врагом. Во-вторых, литературные генералы из охранительного лагеря.

 

Естественно, охранители не могли смириться с влиянием Брик на современный литпроцесс. Весной 1968 года на нее развернулась новая мощная атака. Журнал «Огонек» поместил статью Воронцова и Колоскова «Любовь поэта. Трагедия поэта», в которой утверждалось, будто Брик – самозванка, никогда особой роли в жизни великого поэта не игравшая. Хотя все знали, что это было не так.

 

Желая подбодрить Брик, Соснора 27 мая написал ей: «Я прочитал пасквиль в «Огоньке». Туманные и пошлые намеки, рассчитанные на офицерских невест. Обыкновенный донос. Желтого цвета. Не расстраивайтесь, пожалуйста! Даже я и уверен, что вы посмеялись над двумя болванами – и только. Полицейская пресса, подленькие статейки так или иначе являются. Когда клоуну больше нечем рассмешить публику, он плюет в небо. Собака лает – ветер носит. Ветер дует – корабль идет».

 

Статья Воронцова и Колоскова спровоцировала очередной грандиозный скандал. Либералы хотели дать бой. Константин Симонов лично написал в «Литгазету» большое письмо. Он подчеркнул: «Я не сторонник канонизации ни мертвых, ни живых деятелей литературы. Я за публикацию всех существенных для истории литературы фактов, даже в тех случаях, когда в интересах этой истории приходится вносить те или иные коррективы в наше представление о личности ушедших или вызывать недовольство живых. История есть история. Но, во-первых, – и это главное – я считаю аморальным, когда в угоду личным симпатиям и антипатиям пытаются искаженно трактовать произведения, вошедшие в историю литературы. И, во-вторых, – и это тоже существенно – я считаю недопустимым, когда вместо изложения имеющих прямое отношение к истории литературы фактов занимаются игрой в прятки. Если у вас есть подтверждающие ваши слова документы – выложите их на стол. А если их нет – не занимайтесь сенсационными намеками». Но главный редактор газеты Александр Чаковский, заручившись поддержкой двух отделов ЦК КПСС, в публикации этого письма Симонову отказал.

 

Ничего не дало и обращение к председателю советского правительства Алексею Косыгину поэта Семена Кирсанова...

 

...12 мая 1978 года Брик упала возле кровати и сломала шейку бедра. Силы ее стали покидать, и она приняла решение добровольно уйти из жизни. Развязка наступила 4 августа 1978 года на даче в Переделкине. Брик приняла смертельную дозу снотворного. Уходя из жизни, она оставила записку: «В моей смерти прошу никого не винить». По завещанию ее прах был развеян в Подмосковье...

 

...Позже Лидия Гинзбург в своих записных книжках отметила: «Римское самоубийство Лили Брик. В 86 лет – удивительно! Самоубийство обычно акт молодости, сохраняющей еще свежесть воли и чувства, которые восстают против унижения, страдания. Не согласны. Она сломала шейку бедра и поняла, что ходить больше не сможет. Вот рассказ соседей по даче. Записка – традиционная, с прощанием и объяснением причин, написана была ясным почерком. Она не могла в этот час не думать о Маяковском. А внизу очень большими и уже шатающимися буквами приписано было: нембутал. Что это – запоздалое сожаление, попытка облегчить задачу спасающим? Не обязательно. Теряя сознание, могла еще захотеть смутно что-то договорить, уточнить, подать последний сигнал...

 

Грядущей смерти годовщину

Меж них стараясь угадать...».

 

...Что еще сказать? Лиля Брик оставила письмо-дневник. Правда, в своем завещании она запретила выдавать рукопись исследователям до 2000 года. Потом пасынок продлил этот запрет еще на четверть века...

 

Вячеслав Огрызко

 

Елена Сироткина   Источник

 

На фото: Сергей Параджанов, Лиля Брик и Василий Катанян

культура, искусство, литература, поэзия, Владимир Маяковский, Лиля Брик, литературные салоны
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА