Опубликовано: 30 августа 2016 23:10

Экспедиция в консерваторию, часть 3

Первую неделю 2014 года мы провели у Чекана в Мытищах. Из информационных передач в памяти у меня всплывало выражение «Совет безопасности ООН не способен обеспечить мир и безопасность»; из научно-популярных – «Ударяя по кастрюле с водой, астрофизики пытаются понять, всматриваясь в контраволны, было ли что-нибудь до того, как произошёл Большой взрыв»; а из просмотренных вдоль и поперёк книг упоротого издательства «Белый город» с картинами импрессионистов и постимпрессионистов – «Что касается прав репродукции, издатель оставляет за собой право полностью свободно регулировать возможные расходы за эти изображения, возможный источник которых мог бы быть найден». Мысль о взятии консерватории по-прежнему меня не оставляла, и я периодически предпринимал попытки собрать команду подготовленных должным образом бойцов психоделического фронта. Продолжая планомерно экспериментировать с «Осенней пудрой», мы решили прогуляться до местного зомбо-шоппиг-центра за табаком и углями для кальяна, а на обратном пути сели на маршрутку. Моё тело входило в резонанс с сильными вибрациями двигателя, расходящимся по всему салону, так что я чувствовал себя элементом конструкции. На одной из остановок вошли две мамаши с детьми. Маршрутка тронулась. Дети сразу же прилипли к окну. Тыкая пальцем на автомобили в других рядах, они стали выкрикивать:

– Это моя машина!

– А это – моя!

– Она моя!

– Нет, моя!

И тут я мгновенно понял, в чём главная проблема общества. Человек, ещё с малолетства, ничего толком не умея создавать, уже начинает неосознанно всё делить, даже то, до чего добраться не может физически. Лишь спустя четверть жизни, а то и больше, до кого-то доходит, что правильно не делить, а – делиться. Однако в настоящих условиях формированию подобных взглядов способствует долгая обработка сознания, либо работа над ним.

Работу над своим сознанием в исследовательском ключе (в сочетании с надлежащей обработкой) я продолжал до 19 января. События того дня оказались описанными [видимо, неслучайно] в отдельном отчёте «Психоделическое воскресенье на стройке». Влияние на психику было столь велико, что по объективным причинам я    решил приостановить исследования на неопределённый срок и возобновил лишь спустя полгода – после летнего отдыха в деревне, который я употребил для музицирования, рисования и анализа экспериментов (к их последствиям относятся в том числе и два ночных видения: 1. Вибрирующее пространство тёмной комнаты, как будто волны на поверхности воды, когда в неё бросают камешек, только быстрее; 2. На чёрном фоне медленно горизонтально опускающаяся на меня изогнутая белая нить). За городом простор поведал мне, что он – это отсутствие лишних отражателей. Простор – это ситуативная возможность запускать свои вибрации в пространство так, чтобы максимальное их количество не возвращалась обратно, а отдалялась, растворяясь в бесконечности. Когда в деревне орёшь матом, вся эта грязь не рикошетит, а улетает куда-то космос. Осенью я окончательно убедился в преимуществах передвижения по городу на велосипеде. В конце сентября – начале октября, проводились мероприятия нашего с Женей литературного клуба, посвящённые ознакомлению с новым источником воздействия на воображение под кодовым названием «Двери восприятия» – своего рода дань уважения Олдосу Хаксли, автору одноимённого эссе о кактусах, написанному шестьдесят лет тому назад, ещё в далёком 1954 году. На одном из заседаний, во время прослушивания композиции Dark Star коллектива Grateful Dead, свет от настольной лампы, направленной вверх, прорезая полумрак, поднимался последовательно несколькими порциями к потолку и, отражаясь от него в разные стороны, медленно опадал вниз, рассыпаясь мелкими разноцветными искрами. Последнее заседание вылилось в чувственную красочную велосипедную прогулку. Позже в октябре состоялась увлекательная психоэкскурсия с Мозго-Аней и Ксюшей в Галерею искусств стран Европы и Америки XIX-XX веков. Таким образом, постепенно осуществлялись все намеченные планы, кроме одного.

Стоял уже ноябрь. Перед третьим штурмом консерватории у меня в запасах завалялось немного «Классики [из-за Уральских гор] от Шульгина». Поскольку термометр показывал около -7, то, судя по всему, меня ожидали «сибирские» морозы, однако велосипед, мой верный друг, способен творить чудеса. Я вихрем пролетел по набережной. Меня удивляла лёгкость, с которой мне всё давалось.

Концерт учащихся Факультета исторического и современного исполнительского искусства проходил соответственно в два отделения: сначала – историческая музыка (приблизительно до XIX века), затем – (условно) современная. По мере раскрытия сознания и усиления его восприимчивости под действием «Классики от Шульгина» в сочетании с классикой музыкальной, я стал замечать лёгкую рябь на стенах зала, овальные спинки стульев плавно тонули в своих рамках, усилилась насыщенность цвета (краски в прямом смысле сгустились). Психодлическое восприятие музыки, всегда отличалось тем, что слушатель не наблюдает её со стороны, из себя, но становится её частью, попадая в её систему координат. Внешние и внутренние вибрации входят в резонанс, и организм, срастаясь с музыкой, проживает часть жизни в её волнах. Клавесин, украшенный лёгкими всплесками флейты, производил совсем иное впечатление, чем на привычных записях: не было той назойливой резкости и давления, однако сохранялась деликатная острота взятия ноты, и довольно плотный бархатный звук разливался, до краёв заполняя всё пространство. Арпеджио в бастром темпе сиянием солнца в зените воспламеняли мозг, искрились в воздухе и постепенно остывали. Виолончель дышала глубоко и ровно, напевая нежным голосом. Контрабас превращал помещение зала в сфероидное. Во время пассажей на скрипке слух поражало колоссальное различие между тембральными оттенками, которое зависело от малейшего изменения положения смычка относительно струн. В антракте я краем уха услышал разговоры о том, будет ли второе отделение, не на шутку насторожился и, в конце концов, успокоился, узнав у гардеробщицы, что оно всё-таки будет. Меня эта новость весьма обрадовала, поскольку погружение в мир музыки приближалось к предельной глубине, и крайне не хотелось в таком расположении духа получить вместо звуков музыкальных – звуки дорожного движения. Итак, снова заняв своё место в зале, я увидел, что рояль подвинули ближе к краю сцены и открыли его огромную крышку. Мне стало ясно, что сейчас будет громко. И было действительно очень громко. Видимо, рояль способен управлять воздухом в самых отдалённых уголках помещения, и человек оказывается буквально в толще убеждающего звука, который подчиняет своей власти даже движения слушателя. Рояль – это инструмент-диктатор. Импульсивный пианист в клетчатом пиджаке и с кудрявым шухером на голове энергично вбивал директивы через клавиши в волны. «Современная музыка» – поток множества отдельных нитей, из которых ткут настроение. В не изменённом состоянии сознания человек обычно улавливает настроение и, если вслушивается, то как правило перескакивает с одной нити на другую. При психоделическом восприятии получается находиться в настроении композиции и одновременно слышать звуковую перспективу и сразу все нити с кристально чистой ясностью. Позже к пианисту присоединилась флейтистка. Но теперь это была «современная» флейта, от которой поднимался сильный ветер, взвывая где-то в междуушье и выдувая мозг... сложно сказать откуда. Я вдруг заметил, что пожилая женщина в ряду передо мной открыла небольшую книжку с иконами. Ей хоть бог помогает отсидеть концерт, а мне-то никто не помогает! В общем, музыканты хорошенько вымазали меня в настроениях, и ближе к концу второго отделения началось всплытие из глубин восприятия.

После концерта я снова мчался в седле к Егору-Басисту, исполненный восторга и желания когда-нибудь повторить культпоход. Обдумывая возможные причины удачи, сопутствовавшей мне в третьем штурме консерватории, я отбросил все, кроме одной.    Это – велосипед, поскольку он требует концентрации, не давая отвлекаться в пути на всякие любопытные детали, которые могут пошатнуть волю к победе. Однако велосипед ничуть не лишает нас чувства прекрасного, наоборот, усиливает его, благодаря ускорению кровообращения. Не раз доводилось мне с наслаждением, под психоделический рок 1960-х в наушниках, созерцать на дороге вечером огоньками в морозе. А когда снег тает, превращаясь в густое месиво, и велосипед несёт юзом, чрезвычайно острые ощущения дарит слалом между пешеходами на тротуаре под фанк.

Подводя промежуточный итог «исследовательской» деятельности, скажу, что используемые средства значительно повысили во мне интерес к искусству, я стал покупать книги по живописи и активно пропагандировать в рядах молодёжи посещение музеев и концертов классической музыки. Именно из-за покупки внушительного количества книг прямо перед Новым Годом я остался почти без денег. В подобных ситуациях мне вспоминаются слова Генри Миллера: «Если вы попали в беду, первым делом обращайтесь к евреям. Я знал троих. Очень славные ребята». Вот они, три    красавца – Владимир Гернет, Лев Залем и Ваня Бубер. У Вани проходили новогодние тусовки в начале 2015-го, включая его День Рождения пятого января. Целую неделю я жил у него абсолютно безвозмездно. Вряд ли можно переплюнуть Бубера в количестве добрых дел, а уж соревноваться в проставках – и вовсе бесполезно. Он же и предложил издать настоящие заметки.

После Ваниных тусовок, во сне, иду я днём с бас-гитарой где-то по Солянке в сторону метро Китай-город. Достаю из кармана мелочь и начинаю тщательно её пересчитывать. Пока пересчитываю, на дорогу не смотрю, а смотрю на мелочь. Через некоторое время оглянулся и вижу, что я уже не на Солянке, а рядом с синагогой (там она неподалёку). Ну и решил зайти, раньше ни разу там не бывал. Внутри – кресла, люди какие-то, и дедок с бородой (судя по всему, раввин). Подхожу ближе. Оказывается, там вся компания еврейская, с которой я новогоднюю неделю провёл, слушает его рассказ о жизни в Одессе. Я тоже присоединился. Но народ не просто так сидел, это было начало вечеринки. Некоторые потягивали винцо. Потом дед закончил свой рассказ, и начался откровенный бухыч с угаром. Ближе к вечеру я переместился в чилаут (не знаю, бывают ли в синагогах чилауты) и положил голову на колени Тане, которая там непонятно как оказалась. Звонит мне мать. Я ей говорю, что я на кошернейшей вписке. Она меня спрашивает, что мы там делаем. Я отвечаю – ну что можно делать на вписке... Тут мне под руку попался чей-то планшет с фотографиями. Начинаю листать и рассказывать матери «по картинкам»: можно пить, курить, можно музыку слушать, танцевать, можно голову положить на колени какой-нибудь девочке... Мать попросила дать трубку этой девочке и сказала ей, чтобы она не смела разрешать мне класть голову ей на колени! Таня встала и сказала мне, что ей надо сгонять домой, но если мы «будем продолжать играть в эти игры», то она скоро вернётся. Я решил переключить песню и тут Цветок настойчиво просит, чтоб только не джаз и не блюз. Я говорю, что у меня кроме джаза и блюза ничего нет. Хотя... есть фанк.

 

We want the Funk,

Give up the Funk!

(Parliament)

 

 

30.08.2016

культура искусство литература проза проза
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА