Опубликовано: 24 марта 2013 11:17

"Автограф Феллини"

      Снег идет в Риме, снег идет в Неаполе, снег идет в долине  рек  Арно  и Тибр, снег  идет на Сицилии.  И   уже  нет спасительных сводов палаццо  и монастырского пансиона, чтобы  укрыться  от  него.  Я  просматриваю  бледные пожелтевшие  от  времени  фотографии  в альбоме  и  плачу.  Память  стирается, когда  перестают  капать  слезы…. Так  происходит  всякий  раз, когда  я  вспоминаю  Веру – свою  жену. Нет, ничего уже не вернешь, все  ушло безвозвратно. Лишь только мысли, беспокойно блуждая  в  моей голове, не дают возможности  заснуть и заставляют  без  конца  курить. Мы  прожили  с ней не долго, всего  лет семь, восемь, не больше. До меня, у  нее еще была  пара  замужеств, но  те  браки  распадались  слишком быстро. То ли  в  силу  характера  Веры, слишком  резкого  и  вспыльчивого, то ли, по  каким-то другим  причинам. Но  я  никогда не задавал  ей  вопросы, не спрашивал  о своих предшественниках. Прошлого  словно не существовало, и  между  нами  раз  и навсегда установились  отношения взаимной  привязанности  и  доверия. Что же я еще могу сказать  в свое оправдание? Я  любил  ее.  Когда  она  тяжело заболела, и  потребовались деньги  на  лечение за  границей, мы без тени сожаления  расстались  с  нашей уютной  квартирой  в самом  центре Москвы  и уехали в Италию.

     Помню трап самолета в  международном  аэропорту  Фьюмичино, испуганные  глаза  жены, словно  говорящие – это последнее путешествие в моей  жизни, такси усыпанное снегом и  гранитная мостовая, играющая перламутровыми  огоньками  капель  воды. Что-то  по-детски  наивно щебетало  радио,  Харон, обычно  равнодушный к своим  пассажирам,  терпеливо  ждал  окончания  слишком  утомительной  для  него поездки. Вера  заснула  на  моем  плече. Надо было заехать  на квартиру  при  посольстве  в Риме, оставить там  кой - какие  вещи, и предварительно связавшись с нашим общим  знакомым,  договориться  о  визите  к  врачу.

    Клиника  Агостино  Джемелли, не так  давно  построенная  и еще пахнущая  свежей  краской и лаком,  целиком залита  солнечным светом, проникающим  сюда  через огромные витражи.  Под сводчатым потолком  гулким эхом разносится во все стороны больничный шум. Мы пришли  на консультацию  к  онкологу. Жена  боязливо  прижимается  ко мне, трудно  дышит.  Должно  быть  здешняя  обстановка  напомнила  ей церковь, что  и не мудрено – ведь  клиника  была  создана  при  медицинском факультете  Католического  университета  Святого  Сердца.  Нет  ничего, все нормально, это  скоро  пройдет, успокойся  - мысленно твержу  я ей, а сам стискиваю кулаки  в  карманах  брюк.

- Как Вас представить? – спрашивает  сестра в  приемной.

- Вера  Кантор  и  ее муж  Давид. Мы  от Паоло Б. Доктор должен  помнить его.

-Да, да, хорошо.  Я  передам.

    Минут  через  пять  появляется  врач. На  вид ему лет сорок пять, не больше. Лицо его серьезно и  малоподвижно. По взгляду  его холодных серых глаз, я понимаю, что особой надежды нет – результаты исследований были еще накануне переданы ему. Пытаюсь в нескольких фразах объяснить, хотя мой итальянский оставляет желать лучшего, что прошло, не так много времени, что мы лечились у специалистов в Москве, и прогнозы их были в целом оптимистические. Он старается не смотреть на меня, встает. Одна нога у него подгибается, только теперь я замечаю, что он сильно хромает. Где-то рядом, возможно в соседней палате, у кого-то начинается истерика.

 -Шансов  нет – говорит он мне по-итальянски.

- Но может быть курс химиотерапии?

-Нет, боюсь, что все это слишком поздно и к положительному эффекту не приведет. Абсолютно никаких шансов.

    Мы выходим на улицу. Приятно пахнет морозом и свежей выпечкой. Смотрю на Веру. Она улыбается доверчивой улыбкой ребенка, которому обещали к празднику леденец.  Теплые рыжие волосы ее сейчас собраны в косу, а карие  глаза удивленно и нежно впитывают окружающий мир – она смирилась, приняла. Но можно ли с этим мириться, мне так не кажется. Хочется бежать и стучать во все окна и двери ближайших  магазинов, требовать у торговцев  жизни.

  В переполненном кафе яблоку некуда упасть. Каждый стремиться занять столик в самом укромном месте и непременно рядом с окном. Что они пытаются там разглядеть?  Держа за рукав  Веру, протискиваюсь к стойке, заказываю  стакан  chinotto,  несколько подрумяненных булочек, и пачку сигарет MS для себя. Только бы не встретить здесь старых знакомых, любящих говорить на отвлеченные темы, а попросту – сплетничать. А вот и один из них, бежит, выставив нос по ветру, словно почуяв запах свежей дичи. Я его не помню, скорей всего очередной  пресс-атташе из нашего дипломатического корпуса.   

- Я знаю, сейчас Федерико живет где-то в центре Рима. Все ему советуют купить загородный дом, но там какая-то проблема с уплатой налогов. Представляете, он считал, что чашечка кофе, которую он выпивал в кафе у «Дони»  возле отеля « Эксельсиор», нисколько его не компрометировала, так как само кафе находилось на Виа Венетто.  Хотя, на лето они с Джульеттой всегда  выезжают в его родной Римини.

А потом чуть в сторону, практически шепотом:

-Представляете, у него даже есть одно довольно дорогостоящее хобби, он страдает автоманией - меняет машину каждые два или три месяца.

    В этом удушливом и едком  воздухе  кафе,  Вере стало плохо, и  мы поспешили на улицу, оставив нашего доморощенного информатора со всеми распроклятыми машинами Феллини, сколько бы их у него не было. Чувство необратимости смешанное с чувством отчаяния и ущербности овладело мной. Возвращаться сейчас обратно в Россию не имело особого смысла, срок действия дипломатической визы еще не истек, Вера оставила службу в театре  около года  назад, дом был продан….

     В палате, куда поместили мою жену, пахло левкое и жасмином.  Она была одноместной, с единственным стулом и железной привинченной к полу  кроватью. На окнах замерли занавески  в теплых спальных тонах. Стены, выкрашенные в оливковый цвет, наводили сон, и если довольно долго смотреть в одну точку, медленно вводили  в состояние мрачного оцепенения. В подобном состоянии и прибывала  последнюю неделю Вера. Это был хоспис – последнее пристанище обреченных, молитвенный дом, врата чистилища. Каждое утро я приносил ей  алые розы, ставил  их в хрустальную вазу на подоконнике, и каждый вечер читал ее любимые места из «Града обреченного» Стругацких. Иногда вечерами она смотрела кино – старые и новые фильмы, черно-белые памятники западной культуры, были среди них и творения великого Феллини. Так случилось, что однажды она попросила у меня фотографию с автографом маэстро на память. Вначале, я удивился, а потом отнесся с должным снисхождением к необычной просьбе жены. Но как ее выполнить? Мы сейчас в Риме, и найти режиссера на съемочной площадке, где тот снимает одно из своих очередных гениальных творений, не составит труда. Но как попросить его об одолжении, не будучи официально представленным. Обращаться же к друзьям и знакомым  было бесполезно – у каждого свои проблемы, а за посредничество можно было влезть в долги. И я отправился на съемки.

   Я вышел из палаццо, пересек довольно просторную площадь и, следуя по узким мощеным улочкам, попал в нечто напоминающее лабиринт из трех передвижных стенок, по-видимому, из ПВХ. Рядом с « лабиринтом» стоял автобус. Приглядевшись, я заметил в окнах очень странных пассажиров,  которых и в природе вряд ли увидишь: карликов, очень толстых женщин, великанов, а то и просто увечных инвалидов. Все это больше напоминало балаган, комедию масок,  нежели автобус со статистами. Они пели, улюлюкали, строили забавные рожицы….

    Но где же сам режиссер? Обращаюсь с вопросом к первому же встреченному члену съемочной группы. Он приветливо улыбается, подмигивает, и отрицательно качает головой. Типичная итальянская учтивость. 

- А Мазина сейчас на съемочной площадке?

-Нет, что вы, между  ними произошла очередная семейная ссора и теперь Феллини отказывается снимать.

- Как, отказывается снимать только потому, что жены нет с ним на площадке?

- Кажется так.

    Надо что-то срочно придумать. Разыскать адрес Феллини в Риме. Снова отправляюсь в кафе, где месяц назад встретил того  назойливого пресс-атташе. Сейчас полдень и в зале не так многолюдно как обычно. Среди пестрой публики узнаю своего знакомого. Он сидит за столиком, в дальнем углу. Снова морочит кому-то голову. В его невинной жертве угадываю новичка из хозяйственной службы посольства. Он узнает меня сразу. Приветливо улыбается, представляет своему собеседнику. Мой вопрос заставляет его смутиться, но смущение длиться не долго, и он уже что-то нацарапывает тупым карандашом на казенном бланке. Подает  мне листок, с той же холуйской учтивостью кланяется, рассыпаясь в добрых пожеланиях здоровья моей жене и детям, детям,  которых у меня никогда не было. Я уже ненавижу его, но адрес беру, и спешу на выход.

 Остается найти квартиру Феллини на Виа Маргутта. 

   Мне всегда нравились беспечные, веселые итальянцы, – какой контраст с чопорными, закрытыми от всего вокруг соотечественниками. Здесь все было совсем другое, даже в это время года, не очень  уютное и совсем не дружелюбное. Начались дожди, с пасмурного неба сыпалась пронизывающая морось. Но люди шли и улыбались, терпеливо выслушивая меня и показывая правильное направления. Все верно, так и есть, это была небольшая укромная  улица  в самом центре Рима, в районе Марсова поля.  Постучался.  Мне открыл сам маэстро в халате и домашних тапочках на босую ногу. На моих ручных часах было уже половина десятого вечера. Да, время для визита я выбрал крайне не удачное. Представился, и в вкратце объяснил цель своего столь позднего прихода.  Мы прошли в его кабинет. Он внимательно посмотрел на меня, откашлялся  и поправил очки.

- Получается, вы хотите, чтобы я подписал фотографию для вашей жены.

-Да, именно так, маэстро. Я думаю,  вам это будет не сложно сделать.

-Нет, конечно, не сложно.  Но вот не задача, вы не поверите,  я куда-то засунул  свое перо. А фотография?  Нужна же ведь еще и фотография. Вы ее принесли?  Нет, вы смеетесь надо мной, считая, что я храню дома тысячи фотографий для автографов своим почитателям. Удивительно, что за наивный народ. … И вообще, маэстро устал.  Я жутко устал….

В комнате воцарилось молчание. Напряжение тем более усиливалось влажным сопением Феллини. Он сопел без конца, лирично выводя носом одному ему ведомые мелодии для флейты с оркестром, а то и целые партии саксофона, этакий импровизационный регтайм. Он был счастлив, как Бог и эта божественная ипостась в нем отражалась на окружающих предметах…

- А у вас есть дети?

- К сожалению, нет дон  Федерико.

- Очень скверная штука. Если бездетная пара не распадается, это значит, что связь действительно прочна.

-Да, но моя жена умирает.

-Вы, конечно,  не поверите мне, но я знаю, что такое болезнь, одно время я даже думал, что умру: эти страшные боли в груди, полное отсутствие снов. Ничего кроме кошмара реальности. И эти навязчивые монахини – иностранки, одна из которых очень любила повторять: «Не дадите ли Вы  мне немного своей крови, сеньор Феллини?»…. А знаете, люди здоровые не знают, как вести себя в присутствии больного. Они приносят пирожные и фрукты, присылают цветы, которые заполняют всю комнату, делая невозможным нормальное  дыхание больного. Фрукты, которые он не в состоянии съесть, гниют, цветы вянут и умирают. Больной  видит в этом аллегорию собственной судьбы.  Так, однажды я наблюдал, как человеку, перенесшему инфаркт, принесли воздушные шары. Эта картина так и стоит у меня перед глазами. Представляете, тот человек, очень бледный, практически при смерти, лежал на кровати, а воздушные шарики – желтые и красные – прилепились к потолку…

    На звуки наших голосов из соседней комнаты появилась миниатюрная блондинка, в довольно откровенном халатике  и слегка поежившись, недовольно произнесла:

   - Пора спать дорогой. Завтра все сначала, и эта съемка, и эти уродцы, и этот жуткий Рим.

   Назад я шел озлобленный и на себя, и на маэстро, а главное – на ту уже не молодую блондинку, со всеми ее декольте  и вполне  невинными откровениями. А это полное цинизма высказывание: « Я люблю иметь деньги, но не делать их».  С улицы я пришел мокрый, меня начинало знобить.  Да еще эта лампа в прихожей, так смертельно чадила, словно пыталась выдохнуть из меня всю душу. В темноте я разделся, на ощупь добрался до кровати  и  лег, накрывшись с головой тоненьким одеялом.  Но мне  почему-то не спалось. Я лежал на спине в пустоте своей комнаты и вспоминал.   Вспоминал нас с Верой  лет десять назад  здесь в Риме, затем мы уехали во Флоренцию.

    Мы долго блуждали по малознакомым  улочкам. Были первые декабрьские дни, еще осенние, а не зимние. Последние листья цеплялись за ветви редких деревьев;  в воздухе висела влажная дымка. Но вот перед нами возникла большая пустынная площадь, ограниченная балюстрадой. Мы подошли ближе  к ограде и остановились потрясенные  - у наших ног раскинулась Флоренция! Она была видна вся, со всеми своими домами и храмами, с дворцами и башнями, с рекой Арно, с темным пятном парка  Кашине, со всем  лабиринтом улочек, улиц и площадей. Посередине высоко над домами возвышалась пестрая громада Дуомо – собора Санта  Мария - дель - Фиоре – даже отсюда отчетливо были видны розоватые полосы на его колокольне. Все это виделось совсем близко, очень четко и в то же время сверху – мы как бы летели над городом, а он лежал под нами, подобный жемчужине, вправленной в ожерелье голубых холмов.

   Я  посмотрел на Веру, широко открытые глаза  ее  ярко блестели, на полуоткрытых нежных губах блуждала улыбка.  Мы с ней словно замерли,  и я почувствовал, как  мурашки пробежали у меня по спине, а моего лба, казалось, как будто коснулась чья-то невидимая рука. Я  обнял  ее за талию, привлек к  себе, она ничуть не сопротивлялась, послушная моим рукам. Ветер играл ее рыжими кудрями, длинные волосы делали  мягким и податливым  резкий профиль. Молодой человек у балюстрады, которого я вначале даже и  не заметил,  на секунду остановился в нерешительности, прищурив  глаза, он явно был под впечатлением от красоты моей женщины, которая была  намного старше его спутницы.  Меня переполняет  горделивое чувство оттого, что эта женщина рядом со мной. Вера оглянулась на меня, и я понял, почему ее глаза так блестели: они были полны слез…

   Территория  киностудии  Cinecitta  со стороны  напоминала  паноптикум.  Создавалось впечатление,  что ты находишься  на другой планете, где – то  в далекой марсианской  галактике.  Я не знал, кого и где мне здесь искать.  Всегда стараясь  сравнивать на ощупь землю той страны, где мне повезло быть, я опустился на колени  и собрал в ладонь горсть итальянской земли. Она была сухой и безжизненной, словно от бремени лет пронесшихся над нею. Она дышала таинственностью, что-то говорила мне непонятным языком. Я мучительно старался вникнуть в странные звуки, в обрывки каких-то мелодий, возникавших в голове и тут же на полу - звуке умолкавших.

   Съемочная площадка с бродящими по ней изувеченными статистами похожа на эпицентр стихийного бедствия. Да,  и весь этот съемочный процесс со стороны напоминает полный бред. Ничего светлого, белого, чистого. Все одеяния на актерах неприятных, тусклых тонов, цвета камня, пыли, грязи.  Сами актеры  носят что – то очень напоминающее  накладные члены, которые свисают до земли  и волочатся за ними при ходьбе как часть костюма. Во множестве коридоров, галерей, комнат, дворов, тупиков, лестниц легко можно потеряться. Вот и я, кажется, с благодарностью воспользовался данной мне возможностью.  Но почему  так много темноты, так много ночи, так много мрачных, плохо освещенных помещений.  Кажется,  я уже налетел на какую-то балку декораций и порядочно расшиб себе лоб. Но вот, где-то на самом краю преисподней появляется тонкая линия света. Она делает очевидной  слабую надежду  выбраться отсюда.

 Маленькие человечки на переднем плане и гиганты на заднем, загримированные  животные неизвестных вымерших видов и крик откуда-то сверху: « Ночь кончилась.  Ночь кончилась!»

- Посмотрите, да ведь у этого человека лицо настоящего римлянина.

-Да, видимо именно поэтому у нас на площадке так много англосаксов.

- Я же не виноват, что как только оденешь и загримируешь итальянца под римлянина, как вдруг он сразу становится похожим на какого-нибудь служащего земельной управы или на трамвайщика. И потом, может все дело в том, что я не люблю бесцветных людей. Пусть человек мне кажется не симпатичным, но это должна быть интересная личность. Даже женщина с бородой по- своему интересна.

-Срочно найдите ему женщину с бородой.

- Оставьте,  сейчас в этом нет особой необходимости.

   Я подошел к нему ближе, буквально встал напротив.

- Извините меня Федерико, я уже заходил к  Вам  вчера  на Виа  Маргутта.

- Не помню. Вы загораживаете солнце.  Извольте,  но мне сейчас снова карабкаться на этот «балкон дуче» - зверский операторский кран. А обеденный перерыв уже заканчивается. Мне никто не хочет дать покоя. А Вы знаете,  как рано я встаю, буквально на рассвете.

- Но простите, у меня больна жена, она умирает, у нее рак.  Единственной просьбой ее был ваш автограф.  Вот, пожалуй, и все. Большего мне от Вас маэстро ничего не надо.

- Похвально. Но только представьте, чем была жизнь во времена Петрония: операции без наркоза, отсутствие пенициллина и антибиотиков. Средняя продолжительность человеческой жизни – двадцать семь лет, в то время как сейчас в этом возрасте жизнь только начинается.

   Он тяжело встал с кресла, поправил шляпу на голове  и, смотря куда-то поверх горизонта, быстрым шагом направился к декорациям.

   Время на больничных часах в коридоре остановилось. Я пришел сюда, когда было без четверти одиннадцать, сейчас уже семь часов вечера, а стрелки упорно не хотят передвигаться, показывают полдень. Дежурная медсестра прерывает ход моих мыслей. Реанимационные мероприятия, которые как мне казалось,  длились целую вечность,  завершились, и я снова могу вернуться в палату к жене. Согласно заведенному порядку, медсестра закрывает штору, проверяет  трахеостому, капельницу и выходит. Больничная каталка осталась в углу, на ее матовой поверхности ярким пятном выделяется желтая  нейлоновая сорочка Веры. Включаю телевизор – снова эта вечная чушь политических новостей (забастовки «жаркой осени» шестьдесят девятого года, взрыв в Миланском сельскохозяйственном банке), светских помолвок и разводов, бесконечных выставок и премьер.  Так хочется отдернуть штору, открыть окно и впустить в этот мир спасительный глоток чистого воздуха.  Встаю со своего кресла, чтобы сделать это. Замечаю,  что  Вера не спит, глаза ее закрыты, но бледные губы чуть вздрагивают,  словно что-то пытаются прошептать мне. Вот едва пошевелилась  ее левая рука. Какие тонкие у нее руки, лицо, будто вылепленное из воска, темные круги вокруг глаз.  Господи, какое это жестокое наказание видеть рядом с собой самого дорогого тебе человека, чувствовать все его страдания и быть не в силах хоть чем-то ему помочь. Я хотел бы сейчас попросить у нее прощение за все годы нашей совместной жизни, за ночи и дни,  проведенные вместе, за обиды нанесенные мной, измены ей, за редкие  минуты счастья вдвоем, за то горе, что не оставляет  нас и сейчас. Прости меня Вера, если можешь, прости. Ты же знаешь, что умрешь, ты уже давно поняла это, смирилась. Но ты подумала обо мне, как я смогу жить без тебя. Зачем мне такая жизнь?

 

    ….Я  вышел из больницы, и мной овладело единственное желание, желание бежать, бежать как можно дальше отсюда.  У меня не было определенного маршрута, не было даже намека на место. Все что я знал, все чему сейчас доверял,  был слепой инстинкт побега. Должно быть, так поступали древние атлеты, марафонцы,  стремясь достичь финишной прямой.  Хотя, скорей всего,  подобным образом поступают только трусы, пытаясь убежать от преследующих их проблем. Не знаю. Вспомнив про автограф, свои пустые попытки добыть его, унижение, мне иступлено захотелось схватиться за что-то прочное, вернуть все назад.  Войдя  в первую,  попавшуюся мне книжную лавку,  я снял  с полки  биографию  Феллини и  расплатился за нее. Затем, перейдя улицу и окунувшись в черешневую пустоту, уже знакомого мне кафе,  присел за ближайший  свободный столик. Достав, а попросту вырвав,  из купленной  мной  книги фотографию маэстро, я  твердой рукой по-итальянски написал: « Дорогой Вере. С любовью, на вечную память.  Ваш Федерико».  

    Меня кто-то потрепал по плечу. Оглянувшись, я увидел  перед собой последнего человека в Риме, с кем бы хотел сейчас встретиться. Он стоял,  весело и беззаботно улыбаясь. К его чести, можно сказать, единственное, что свое неожиданное появление он мог обставить как некий долгожданный праздник. Вот только где гостей на него найти, да и придут ли?

-  Давид, опять Вы здесь. Я рад, я очень  рад. Кстати,  не так давно было одно значительное событие  - банкет в Консульстве, что-то я Вас там не имел удовольствие  лицезреть. Что в прочем и не удивительно. Все изрядно напились, говорили всякие глупости, поэтому сами понимаете. Ну, а если совсем серьезно, наши соотечественники очень редко позволяют себе подобные вольности, большинство из них дома силком не затянешь за праздничные столы, где пьют, я сам из таких людей, но за границей они позволяют себе  раз-другой выпить в кругу соотечественников  или  друзей. Меняется ритм жизни, распорядок времени и само время. Вот и сейчас я думаю самое время нам выпить.

Справа к нам подошел официант.

- Принесите-ка нам по бокалу, как это у Вас называется –« caffe  latte»,  мне и моему другу, угощаю.

Официант косо посмотрел на нас и удалился.

- А Вы все носитесь с этим Феллини, забудьте его Давид – он не в состоянии отличить один свой фильм от другого. Ему, видите ли,  всегда кажется, что он делает один и тот же фильм: изображения и только изображения. Вот и сейчас он работает над « Сатириконом»  и не под каким предлогом не хочет идти в просмотровый зал – боится, наверное, что у него разовьется  «что-то»  очень близкое  к  состоянию дежавю. Но я его очень хорошо понимаю. Окружил себя паразитами, шутами, актерами, льстецами, халявщиками, техниками и прочими выставочными экземплярами вроде дряхлого старикашки из тех бесчисленных протеже, которые в должности талисмана торчат на площадке в любой  картине маэстро  и  поставлены  на довольствие. В обмен на это старикашка показывает ему свой член и дает его потрогать.

- Меня все это мало волнует, моя жена …моя жена сегодня умерла.

-Тогда у меня есть одно чудодейственное средство от уныния. Сам по необходимости время от времени к нему прибегаю. Вы, кажется, догадываетесь, о чем идет речь. Нет?  Всему причиной физическая красота, горячая кровь, природный эротизм итальянцев. В Риме не встретишь на улице молодого человека без легкой эрекции…

- Нет, Вы уж простите, но это совсем не по моей части. Всего хорошего.

- Достаточно всего лишь сказать: «Dove vai?» и «Quanto  costa?»

-Да пошел ты!

    Расталкивая посетителей, я медленно и упорно пробирался к выходу. А в ушах у меня все еще стояли его последние слова и приглушенный смех. Сколько ты стоишь? Сколько стоит каждый из нас? Сколько может стоить любовь людская и вера в дорогого тебе человека? Ничего или слишком много, чтобы когда-нибудь расплатиться по счетам.

   Я опять стоял  на той площадке во Флоренции, где мы с Верой  впервые ощутили  друг друга. Но я уже не видел перед собой город, как раньше, теперь это только облака. И что-то странное было в этих облаках, в этом солнце, что огненными брызгами отражалось от их поверхности, и чем дольше я всматривался, тем неподвижнее казались мне  они – будто даже ветер замер, в нерешительности  наблюдая игру  их перламутровых тел. Облака наплывали одно на другое, сливались  и росли,  как накатывающие слезы. И на мгновение, на очень короткий промежуток времени, я почувствовал, что где-то далеко-далеко отсюда, у самого горизонта мелькнул знакомый образ Веры.

   С наступлением  римской зимы, градусник показывает два-три градуса тепла и даже опускается к самому нулю. На улице ветер, но я никогда не сижу в квартире. К вечеру стараясь передохнуть, успокоить нервы брожу по извилистым берегам Тибра, глядя в усеянное звездами небо. 

культура искусство литература проза рассказ Италия
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА