Опубликовано: 31 марта 2013 00:08

Повесть "Вибрация Духа".Часть-1

Повесть Валерия Семёнова  "Вибрация Духа."

 

 «Проба пера»

 «За гранью»

«Настя»

 

 

 

 

 

                                                                 «Земную жизнь пройдя до половины

                                                                                                                                                                             

                                                               Я очутился в сумрачном лесу.»

 

                                                                  Данте

 

                                                               «…   Куда ж нам плыть?»

 

                                                              А.С. Пушкин

 

 

Сегодня, когда у меня уже было все, или почти все, что положено иметь простому смертному, отчасти одаренному благосклонностью судьбы и огражденному от бед и неприятностей «железными атрибутами нормальной жизни», я все чаще и чаще наталкивался на тупик. Тупик представлялся мне обычной оштукатуренной кирпичной стеной, не окрашенной, но увитой густым плющем.

Любимая жена и двое детей, в которых я не чаял души - это и держало меня на плаву, давало возможность жить ими, возможность переживать эту, казалось уже прочитанную жизнь, глазами великолепного мальчугана шести лет, юркого и сообразительного, с живым горящим взглядом, а главное, похожего на меня и внешне и внутренне во многом повторяющего меня самого, совершающего те же ошибки на пути постижения этого еще очень многообещающего мира; и маленькой грациозной темноволосой и кареглазой девчушки трех лет, во взгляде которой уже сейчас читалось осознание тленности всего преходящего, тщетности всех человеческих устремлений.

Я не знал, о чем думал этот маленький человечек, но то, что именно эти мысли были главной пищей ее подсознания я чувствовал каждый раз, когда смотрел в эти глаза, сажал ее на колени и долго-долго говорил о вещах, вроде, обыденных и простых. И тогда казалось, что ее глаза видели уже и собственную смерть и новое воплощение - весь немыслимо долгий путь реинкарнаций. Я был ответственен за жену - молодую, умную, бесспорно талантливую и красивую. Я был ответственен за детей. Я был ответственен за них за всех. И эта простая и понятная вещь, эта лаконичная мысль наполняла меня смыслом.

Конечно не все в этой жизни шло гладко, но эти неровности и ухабы не поднимались выше уровня обыденности. Но с другой стороны, и как это бывает             обычно свойственно всем сильным и деятельным натурам, мысль о будущей своей творческой несостоятельности, мысль о том, что все свершения мои в прошлом давила и сверлила мне мозг.

Позади была жизнь полная испытаний, дерзаний, даже достижений, но все это было в прошлом. А что теперь? И вновь эта липкая, сверлящая маята. Я пытался вложить в детей все, что знал и умел сам. Все несвершенное виделось в будущем состоявшимся. И там, в этом будущем я обретал себя вновь. Лишь позже я понял, как это было эгоистично и нелепо. Скудость же личных сегодняшних устремлений вынуждало все чаще и чаще оглядываться назад, в те годы, когда вместо постоянного ощущения никчемности и неприкаянности, я просто захлебывался в потоке ярких чувств и ощущений, когда каждый день проживался порой как целая жизнь и холодящее чувство опустошенности казалось чем-то из разряда книжного вымысла.

И сейчас, в этой скрежещущей тоске, прорываясь в высшие сферы своего разума, я пытался наполнить ту часть существования, составлявшего мое эго. Ни на минуту не давая покоя своей голове, то для чего-то штудировал языки и, занимаясь этим с неистовством обреченного, обнадеживал себя  новыми  творческими  перспективами то вдруг организовывал детский театр. Но все мои попытки, не натыкаясь, с одной стороны, на какое либо сопротивление, с другой же не получая никакой поддержки извне, задыхались и гибли через некоторое время, словно побег, пересаженный не во время или растение перенесенное из дальних стран и высаженное в другом месте и, вроде бы, в похожие условия, но которому не хватало той самой песни крестьянина его далекой родины, которую оно слышало на восходе солнца.

Я прекрасно понимал, что вся жизнь состоит из побед и поражений, из ожиданий и потерь. Обретая же что-то или кого-то, человек терял главную привилегию этой жизни, которой его наделила природа. И каждый раз выходя из эйфории познания чего-то другого, нового и обещающего, сталкиваясь с бытовыми подробностями этого мира, мое «я» опять обретало свое материальное грубое начало, заряжалось противоположным зарядом и через мгновенье счастливого обладания пропитывалось как губка осознанием бессмысленности всего происходящего, всех попыток обрести «бессмертие», обрести «смысл». И это касалось всего, или, вернее, почти всего, именно почти, потому что было все же несколько вещей, которые не подвергались этому разрушительному воздействию или просто получали свое развитие и продолжение, наполняясь все новым смыслом и требующие постоянного творчества души. И Слава Богу, что такие незыблемые, святые вещи существовали!!!

И при всем при том все таки - неминуемая обреченность одиночества, в которой появлялись уже мазахистские нотки упоения.

Жизнь должна сжигать! И только в этом горении был смысл. Когда же его не стало, возникло, сначала, безвоздушное пространство, сдавливающее грудь свинцовыми тисками, а затем тупиковая стена опрятного внутреннего дворика -этот «колодец» без въезда и выезда, без входа и выхода. И только открытое небо над головой и вместе с тем уже кем-то «грубо подрезанные крылья»

 Итак, я ждал чуда, но искал его только внутри себя, понимая, что предпосылок извне ждать не приходится. Но оно не приходило, и я погрузился в воспоминания: «Как же все это было?» Я пытался понять механизм возникновения этого чуда, если таковой вообще существовал. «Как давно это было и было ли вообще?» Оно посещает тебя или раз в жизни или никогда. Тогда мне казалось, что «оно» никогда и не кончится, и я так и умру, спалив себя дотла. Да, это был огонь, неистовый огонь созидания и разрушения. Но как все же иссушает время человеческую память. И особенно память чувств. Как это горько осознавать. Но с другой стороны без этого невозможно, наверно, было бы жить дальше.

-А нужно ли?

-Нужно, - отвечаешь себе через годы.

«.. .шить сарафаны и легкие платья из ситца».

В этот день я проснулся как обычно в половине десятого и оглядел свою комнату. Я мог перевернуться и заснуть опять и так проваляться часов до двенадцати, но «труба звала». И все еще ощущая достаточную тяжесть во всем теле после вчерашних двух спектаклей, сделал над собой усилие и, встав, проделал несколько гимнастических упражнений, послушал свой пульс - сердце неслось куда-то вскачь, как ураган. Чем же, в принципе, отличался тот день от сегодняшнего - то же смертельное стремление вырваться из удушающей повседневности, что в то время порой удавалось. И так же. как сегодня, взорвать себя изнутри, взорвать все вокруг. Помните.как у Чехова? - «Нужны новые формы, новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно». Или еще: «Когда поднимается занавес и при вечернем освещении в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль, - мораль маленькую, удобопонятную, полезую в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят все одно и то же, одно и то же, одно и то же - то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью». Именно это определяло стержень моих раздумий тогда, хотя жил я и Володиным. Репетиции « Графомана» заполняли все мое существо. И в треплевский мотив то и дело встревал Мокин со своим «Стыдно быть несчастливым». «... и есть коровы, они ничего не могут, не смогли бы, если бы даже захотели. Элементарного подарочка своему теленочку и то не в состоянии, не говоря уже о работе ума, сотворить что-нибудь для таких же коров как они и заволноваться этим и вскрикнуть: «Черт побери!» Им всего этого не дано. Стыдно быть несчастливым». И действительно в эти минуты я чувствовал себя счастливым.

Я хотел закрыть форточку, так как сильный шум от машин мешал сосредоточиться, но отказался от этой мысли, поняв, что быстро задохнусь. «Странное это дело,- думал я, - тринадцатое мая на дворе, а до радиаторов не дотронуться. На улице +23 по Цельсию. Неужели же ничего нельзя сделать?! Какой-то порочный круг!» Я вышел на кухню, поставил на огонь чайник и обменялся приветствием с соседкой, которая с утра уже нашла повод поругаться со второй. Быстро умылся и побрился. Позавтракал копченой колбасой, запив крепким чаем без сахара. Сел на диван и мысленно прошелся по вчерашним спектаклям. Второй, как мне показалось, прозвучал трагичнее и в своей игре я нашел намного меньше ошибок. Хотя финалами остался доволен в обоих вариантах. Затем репетировал в ощущениях, пройдясь по ошибкам. Прошел ровно час и до репетиции Володина оставалось ровно три часа. Я только сейчас стал понимать не умом, нет именно чувством, что во всех бедах, происходящих вокруг него, Мокин должен искать причину в себе, а не в том, что его вокруг не понимают. Я знаю, как теперь это играть. Мокин не должен бросаться на амбразуру, он не вытаскивает свой бунт наружу, нет. Но Боже мой, какая волна горячих, сильных и светлых чувств бушует в нем и захлестывает его, готовая вырваться наружу. Куда же потом деваются эти чувства, эта слепая тяга к самопожертвованию, огромное желание спасти весь мир. И вот нам уже сорок - себя бы спасти - и этого не умеем, а зачастую просто не хотим. Или не видим этой покрывающей всех и вся, разъедающей нас ржавчины! Или возомнили себя господами, властителями? Откуда же берется эта мелкотравчатость, куда девается нетерпение сердца, куда прячется наш дух, сливавшийся в юности с вселенским? И только обыденность, серость, обрамленная нелюбовью к себе и ко всем и жадностью, стремление к скучной упорядоченности и меблированности, стремлению запереться в том опрятном дворике - колодце, и не дай Бог, не выходить никуда. Носить свои пошлые дорогие пиджаки, ездить непременно на своем авто и уж-обязательно занима лом, приносящим дивиденды, в любой момент, готовые разорвать и сожрать любого, кто подвернется под руку. И конечно же не видеть грубости и хамства торгашей, пьянства, самодурства начальников, грязи и вони подворотен, голодающих старух, мафиозных разборок и умирающих детей - стабильность и незыблемость!

Я сделал несколько упражнений для голоса, добился необходимого результата и уже не выпускал себя из образа.

На улице мне приходилось все время жмуриться от яркого солнца. Ослепительно жарко дышал нагретый и размягченный асфальт. И вся эта ослепительность, смешиваясь с гарью и смрадом труб и машин, вдруг напомнила врата преисподней. Но уже через минуту я забыл об этом. До репетиции оставалось полчаса и я решил заглянуть в соседнюю аудиторию, где новички занимались тренингом. Я поздоровался с режиссером Юрием Яковлевичем и тот знаком показал, что я могу поприсутствовать. Тут в полумраке я первый раз и увидел ее. Она резко отличалась от двадцати других студийцев. Нет, активность и точность ее участия в тренинге как раз оставляли желать лучшего. Да и позже в этюдах, выше посредственности она не поднималась. Но это была не та вычурная, визгливая посредственность, которую, зачастую, мы видим на сцене и, чаще всего, у уже маститых актеров, пытающихся скрыть внутренний вакуум внешней напыщенностью и гримасничаньем. А напротив, скупость движений, постепенность оценок и долгое молчание перед каждым последующим словом. И хотя она была достаточно скованна и, практически, не действовала, но видно было, что она стоит уже на полпути к осознанию секрета ремесла и творческой задачи. Как новенький, блестящий кораблик, еще пахнущий краской, который вот-вот должен сойти со стапеля, или как парус перед сильным порывом ветра, он еще не наполнен, но уже начинает неритмично похлопывать. И море, которое уже первой легкой, мелкой рябью, первым бризом выдает неминуемое скорое приближение шторма. И вокруг необычайно тихо, куда-то исчезли чайки, низко опущена свинцовая пелена неба, которая сдавила голову. И легкое сосущее чувство под ложечкой, какое-то непостижимое волнение, выдаваемое небольшими острыми покалываниями в левой части груди. Тишина и ожидание, как-будто чего-то неведомого и непременно способного изменить все вокруг и тебя во всем этом и непременно к лучшему. И несмотря на свежий, чистый воздух, как бы пропущенный через миллионы фильтров, дышать становится все тяжелее. Близится развязка. Хочется вздохнуть глубже и выпить весь этот воздух без остатка. Все застыло в ожидании неведомого, «...куда ж нам плыть?»

культура искусство литература проза повесть Повесть
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА