Опубликовано: 09 сентября 2013 14:13

Рассказы "В захолустье"

                                                                                   

                                                                                    Наталия Орлова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

                                              

 

 

 

                                      В захолустьи

 

                                        Рассказы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

 

 

                                     

 

В захолустье

 

   (Рассказы бабушки, Анны Андреевны Овчинниковой)

 

 

Карасиха

 

Захолустный городок или узловая станция – так принято  говорить о Р-ке  Р-ой области. В Р… в разные годы двадцатого века съехались жители  Подвислова, Поплевина, Чемодановки, и построились здесь  Карасевы и Недоглядовы, Петровы и Рыжовы, Пышкины и Беловы…

Через городок проходят поезда бишкековский, оренбургский, пензенский  и другие.  Теперь они не все останавливаются. У поездов местные бабульки продают пирожки с капустой,  картошку с солеными огурцами, грибочки сушеные.

Некоторые пассажирские, по старой привычке, тормозят  на узловой. Обычно - это бешкековский, с него торгуют арбузами, дынями, персиками, абрикосами – всем тем, чем средняя полоса России обделена.

В этом городке происходят с людьми интересные случаи. Конечно, здесь живут  не  персонажи Островского и не жители Диканьки, ибо  век-то на дворе, Слава Богу, не девятнадцатый! В стольном граде на мерсах и ягуарах разъезжают  новые и старые русочи.

И все же… 

Жила в Р… семья – Карасевых. Жена - статная и высокая, коса толстая, а глаза, что вишни – наливные, карие. Муж –  мал ростом, да удал был. Огород пахал, на работу ходил, дрова колол, газового отопления в их доме еще не было.

Прожили Карасевы в счастье недолго. Муж запил горькую, да и стал над женой издеваться.  Приходит с работы домой, а служил он мясником на  мясокомбинате. В городке захолустном и такой заводишка в годы совка работал. Потом мясной комбинат закрылся, так как скот весь  сошел на нет в округе.

Так вот, придет муж с работы и начинает пилить свою жену: то она щи не досолила, то котлеты пережарила, то дом не натопила.

Так и пошло, и поехало. Будто-то кто-то разжигал  мужа, в доме -  прибрано и ладно, так нет же,  все ему не по нутру жилось. 

В один из дней жена чистила  дымоход, чтобы  печку к зиме подготовить. Мужа ждать не стала, сама решила управиться. Фартук надела черный - для такого дела самый подходящий; взяла нужное приспособление, да и полезла. Чистила она чистила, как тут вдруг муж родной вернулся с работы. И стал опять искать, к чему бы придраться, за что  жену попилить, будто черти его разжигали коленным железом.

-         Что ты, золу всю не отнесла на огород, а?  Опять, дрянь паршивая, все шиворот-навыворот сделала! – взбесился муж.

Жена в ответ ни слова. Молчит, как в рот воды набрала.

Слушала она, слушала, да не выдержала  в этот раз  мужниных   слов бранных. Все в ее женской и тонкой душе встрепенулось, перевернулось и взбунтовалось. Дочистила она дымоход, и побежала, куда глаза глядят. Бежит жена на всех порах, лицо в саже, из глаз-вишен слезы льются в три ручья, коса расплелась, фартук  задрался.

Бежит, торопится, а навстречу ей  идет  старушка соседская:  низенькая, маленькая, фигуркой худенькая, будто девочка. Только седые зачесанные в пучок волосы намекают на ее возраст.

-         Здравствуй, Карасева!  - улыбнувшись, сказала она бежавшей навстречу женщине.

Та остановилась, хотя не сразу разглядела соседку, от слез в глазах все расплывалось да двоилось.

-         Здравствуй, - еле слышно произнесла запыхавшаяся от бега женщина.

-         Куда собралась-то? – спросила, удивленная внешним видом Карасихи, старушка.

-         Да, муж опять ругается, орет, я и решила под поезд броситься, житья от него нету! Все ему не так, не эдак.

-         Под поезд?! Да ты в саже вся, грязная  одежда на тебе, фартук вот снять забыла. Как же так-то умирать, ты умойся пойди, а потом и под поезд не стыдно бросаться, - посоветовала худенькая старушка.

Карасиха вдруг ото сна очнулась. Дотронулась руками до лица: и руки, и лицо в саже оказались,  посмотрела на фартук - грязный, и обратно повернула.

Прибежала она домой, и умываться стала из рукомойника, что на кухне за печкой висел. Мужа нигде не было, словно след простыл.   

Переоделась Карасиха, фартук грязный в стирку положила. Потом чайку себе налила крепкого, варенье достала  прошлогодние - села вечерять. Попыталась Карасиха вспомнить, что куда-то она собиралась сходить, но вот зачем -  забыла. Так и осталась дома: допила чай, ужин разогрела и мужа села возле окошка дожидаться да носки ему штопать.

 

 

Параскева        

 Воскресенье. В церкви у железной дороги, что в городке Р…  идет Литургия. Прихожан на пальцах можно сосчитать. Стоят и сидят на лавках  бабульки, крестятся, иногда перешептываются между собой.Где ж им еще поговорить? На огороде раком или на четвереньках стоять приходится, чтоб  картошку прополоть, от жуков избавить, выкопать. На  лавках у дома летом не посидишь – пора огородная. Вечером  только можно выйти да лясы с соседкой поточить, если от усталости с ног не валишься. В церкви пошептаться – святое дело, Бог все слышит: и молитвы, и беседы наши  земные, суетные. Заходят в церковь молодые женщины, девушки. Кто свечку за здравие ставит,  кто молебен заказывает.

Батюшка ведет службу основательно, красивым баритоном четко и справно поет молитвы, выходит из алтаря и кадит по храму несколько раз за службу. Помогает ему сын лет десяти: невысокий, рыженький в веснушках парнишка, всегда  улыбчивый и открытый всему миру добротой и наивностью, присущей ребенку.

По церкви идет благоухание ладана и горящих свечей.   На клиросе певчие начали «Верую …» и прихожане запели следом. От этой молитвы недалеко и до «Отче наш…», а там и причастие подойдет.

В это воскресенье не было особого праздника или поста, поэтому причастников оказалось немного. Несколько старушек и два ребенка грудного возраста.

Среди  старушек  ждала причастие Параскева - грузная и необъятная женщина, которая давно страдала болезнью ног. Шла она всегда не спеша,  с боку на бок переваливаясь, напоминая кадушку на ногах. Иногда казалось, будто может она упасть, но не падала Параскева. Земля ее крепко держала.

         Занемогла она перед  воскресеньем, одолели ее суставы, запсиховали ее ноги,  да и решила причаститься. «Вдруг, душу скоро Богу отдам, как же без причастия то? Надо туда идти светлой и чистой совестью», - так рассуждала Параскева перед походом в церковь.         Священник вышел с чашей из алтаря, и стал произносить молитвы, а готовые к причастию уже ждали и стояли друг за дружкой, скрестив на груди руки.

         Как твое имя? – спросил священник подходящую к чаше Параскеву.

Молчание. Параскева забыла про все на свете: очистилось ее сознание вместе с душой. Напрягла она память и стала думать.

В эти несколько секунд лоб ее  превращался от напряжения мыслительной деятельности то в гармошку, то разглаживался, становясь похожим на чистый лист бумаги. Думала, думала Параскева, да и выпалила, открыв рот:

-         Марфа.

Священник причастил женщину, она поцеловала чашу и отошла к столику, где взяла кусочки антидора и  запила их теплотой.

После чего Параскева, раскачиваясь с боку на бок, пошла и села на лавку, да так, что та немного скрипнула. Через несколько минут она встала, словно оса ужалила ее в мягкое место,   руками  схватила себя за голову, приговаривая вслух:

-         О, Господи, Боже святый, ой, память моя дырявая,  Марфа – это ж сестра моя, а я то Параскева с рождения. Как же это, ведь я имя  не свое перед чашей сказала, ой, что же делать то!

Старушки, сидевшие рядом удивленно, сочувственно, но с улыбкой на лицах смотрели на Параскеву.

Служба шла к  завершению.

Священник вынес крест, к которому  стали подходить все оставшиеся в храме прихожане. Настала очередь и Параскевы.

         Не выдержала она, и сказала батюшке о том, что произнесла  не свое имя перед чашей. Священник перекрестил Параскеву и произнес:

-         Господь всех нас видит и знает, иди с Богом,  Параскева.

 Параскева поцеловала крест и вышла из церкви, переваливаясь из стороны в сторону.

Легко грузной женщине стало на душе, хоть и ныли  при ходьбе ее тяжелые от болезни ноги, словно по пуду каждая.

 

                                               Околупова

 

Околупова последние годы жила совершенно одна. Деревянный дом ее гнил изнутри.   Снаружи он был неприглядного черного вида. Забор, окружавший небольшую усадьбу вместе с домом, стал  валиться к соседям  и тоже гнить. Вдоль него росли еще оставшиеся вишни, словно  покрывалом из белого цвета весной укрывали они неприглядный дом Околуповой. Огород был запущен до предела. Вместо картошки, моркови, лука, капусты рос бурьян из мокрицы и осоки.

         Почему так произошло с Околуповой, неизвестно. Может, лень ее взяла, может, грусть-тоска напала, что всякое желание жить и бороться отбила, как когда-то у Обломова.  

Муж ее давно умер, сын спился и тоже ушел на тот свет, а дочка с внуком проживала в столице. Околупову она навещала, да только редко.

         Приходили к Околуповой соседи, приносили еду, жалели несчастную. Только  не могли они помочь Околуповой. На соседей  болезни разные напали или старость немощная подкралась. Самим им, то  дети, то внучата помогали.

-         Что ж ты не выходишь на улицу то, Околупова, - спросила как-то соседка Маша, которая принесла ей жареной картошки с квашеной капустой.

-         Да зачем мне выходить, на улице холодно, - ответила Околупова и стала быстро есть, словно торопилась куда-то.

Маша ушла домой. Следующий день  Околупова опять дома   просидела. Так прошло несколько дней, а она все не показывала носа на улицу.

Соседка Маша  заволновалась, потому что приметила: Околупова из дома три дня  или чуть более не выходит.

Пошла Маша к Околуповой. Заходит и кричит громко, чтоб  хозяйка услышала:

-         Соседка, ты где?

Никто ей не ответил. С террасы  зашла Маша в дом, прошла в в сырую, пахнущую плесенью комнату, где и увидела Околупову.  В старом платье, в лохмотьях, в драной шубе и шапке лежала она на старой железной кровати, и только мыши туда - сюда возле тела сновали.

Отпевали Околупову в местной церкви Рождества Богородицы. Приехала дочь из Москвы с внуком. Только не узнала она лежащую в гробу мать: переродилась она из седой, худой,  морщинистой старухи в молодую женщину, красивую, улыбающуюся  прощавшимся с ней нескольким соседям, дочери и внуку.

          

                                              

Непоседливая

«О безумный человече, доколе углебаеши, яко пчела, собирающе богатство твое…» Православный молитвослов.

        

 

         Непоседливой перевалило за восьмой десяток, но возраст в делах житейских  не помеха. Свет покажется в ее окне,  она и встает,  кряхтя и охая от болей разных в суставах. Разомнет косточки, приберет седые волосы в платок, да и в магазин бежит, завтрак готовит, носки штопает. Юркая и шустрая она с утра до вечера крутилась как белка в колесе.

В огородную пору  на своем приусадебном участке с первыми петухами над грядками стоит. Со стороны может показаться, что  заклинания особенные, огородно-посевные произносит над огурцами и морковкой, а она  только полит, поливает, окучивает, сажает, пересаживает, с сорной травой-муравой борется, а иногда  с каждым цветком-красавцем разговаривает.

         В обед  не видно Непоседливую. Спит или огурцы  солит в деревянном доме, что куплен  при советах -  лет тридцать с хорошим аршином назад.

В те годы молодая, статная, светловолосая и остроглазая Непоседливая переехала с мужем и первым ребенком  жить   из   казахстанского городка  в Подмосковье, дабы быть при работе и деньгах, а, значит, всегда с куском. В годы войны и в далеком Казахстане голодно жилось Непоседливой, поэтому и пеклась каждый божий день о хлебе насущном. В Подмосковье поначалу  жили они  в общежитии, потом квартиру получили, но  и домик прикупили с огородиком, чтобы грядки под лук, морковку, укроп и ягодку разную разводить. Непоседливая в земле возилась  до самозабвения, хлебом ее не корми, дай только прорыхлить да прополоть грядки любимые, дорогие. 

 Родились в Подмосковном городке у Непоседливой   двое детей, а потом и внуки появилась. Выросли дети, внуки и разъехались все по городам-громадам: кто в Москву, кто в Питер укатил. Старшая дочь никуда не уехала,  в Подмосковье замуж вышла, да так и обосновалась здесь жить. 

В один из дней огородной страды Непоседливая  как обычно пришла в загородный дом, как только  рассвело. Муж, не любивший  огород, остался досматривать один из снов на любимом горбатом от изношенности диване в городской квартире. Накануне он обещал жене, что придет  помочь часам к десяти. Непоседливая, что каждодневно и в день по несколько раз с отдыхом на завтрак, обед и ужин  пилила мужа, как пила электрическая, на этот раз не возражала.

У нее в голове давно созревал стратегический план по захвату одной территории, который не одну ночь не давал уснуть Непоседливой и рождал непревзойденные ходы, как в шахматной игре. В последнее время жаловалась она мужу, что мал их огород с садом, что, дескать,   прикупить бы землицы то, на  которую  год от года растет прейскурант.

Непоседливую никто не слушал, всерьез не принимал ее речений: ни дети, ни внуки, ни муж родной. Думали: «Пусть бабуська наша пофантазирует, зачем перечить и мечты светлые обуздывать, ими и живет человек в наши дни».

  Дети давно имели по одной или две квартиры в Москве, внуки благополучно учились и заканчивали школы, институты. Никто ни в чем не нуждался, денег  хватало и на учебу, и на развлечения, и на отдых (летали и на Мальдивы, и на Шри-Ланку). Суетилась и беспокоилась одна неуемная Непоседливая, выстраивая комбинации,  покруче самого Остапа Бендера.

В очередной приход на огород она вдруг нечаянно обратила внимание на бесхозный соседний участок с плохеньким домом в два окна.

«Что-то давно не видно хозяев, где ж они,  непутевые?»,- подумала про себя Непоседливая и в сотый раз, склонившись над грядкой, стала  продергивать морковку. Потом выпрямилась, в спине что-то хрустнуло, звякнуло, но она не поняла, разогнулась, согнулась, опять выпрямилась и в очередной раз прищуренными, хитренькими глазками посмотрела на соседнюю заманчивую территорию. «И вчера их не было, и на прошлой неделе; да, давненько я их не встречала. Вон и бурьян  совсем заполонил огород, словно лес низкорослый распространился и раскинулся, того и гляди, дом зарастет и покроется ветошью и зеленью…, как же это они? Руки, ноги и мозги не из тех мест растут что ль?»,- не унималась мысль-егоза Непоседливой.

«Надо с этим участком что-то делать, а что если…», - оборвалась вдруг мысль, скрывшись, словно стрекоза за соседним листом подорожника, ибо на горизонте показался муж. Шел вразвалочку, лениво и неспешно, словно растягивал время, пытаясь удлинить минуты отдыха.   

Муж Непоседливой не любил копаться в земле, поливать, рыхлить, полоть всю эту листообразную ботву, посаженную женой-колготихой. Избегал и убегал, скрывался и шифровался, как мог, от ценных указаний  или, как сокращенно говорят,  ЦУ   Непоседливой.

- Старый, что-то я наших соседей нерадивых, прости Господи,  давно не видела? Ты их не встречал, когда без меня здесь бездельничал, а? – открыла рот Непоседливая, когда муж  зашел на участок, основательно оглядев сад,  и присаживаясь на ступеньках дома отдохнуть, будто корабль зашедший в порт и бросивший  якорь в воду.

- Дай отдышаться то, старая, - ответил он, добавляя через минуту,- да, давненько я не встречал соседей и в городе не видел. Может, уехали куда, да и Бог с ними. Нам то они и когда приходили не мешали, словно невидимки спускались с небес.  

На том и оборвался разговор, как нитка при вязании. Муж  своим делом увлекся, а Непоседливая пошла готовить стол к обеду, но жила, терзала и разъедала мысль-егоза о соседской территории и  ее будущем стареющую голову.

После обеда решили отдохнуть маленько, потом  на огород вышли и пока солнце не село отдыхать, тоже не  присаживались. С  приходом сумерек, муж поплелся усталый в городскую квартиру, а Непоседливая решила заночевать в доме, потому что утром следующего дня задумала воплотить комбинацию в жизнь.

На следующий день муж, придя на огород, увидел следующую картину: .    Соседний дом оказался в глубине их приусадебного участка, забор  соседский отодвинут настолько, на сколько оказалось возможно захватить и огородить, присоединить позабытый и зарастающий участок к своему, таким образом, удвоенному и расширенному до пределов мечтаний старухи.

Непоседливая с двойным энтузиазмом, согнувшись  в три погибели, выдергивала сор на присоединенной территории, время от времени, разгибаясь, издавая скрип стареющими суставами, похожий на скрип деревянной телеги, и осматривая свой удвоившийся участок внимательно, как полководец вверенные ему войска.

-  Ты что старая, совсем ополоумела? Мало тебе своих грядок, так ты на чужие забрела-залезла? – Войдя в сад,  закричал пораженный муж.

-    Да там лес из репьев да крапивы стоял, дом, словно гнилой зуб, раскалывался и изнутри стал гнить и чернеть, сто лет никто не захаживал на участок, что ж добру-земле то пропадать? – взъерошилась, взбунтовалась, взвинтилась и натянулась, как струна,  Непоседливая.

- А ну, сейчас же верни дом на место, безумная женщина, пока тебе за такое самоуправство по шапке не накостыляли! –  грозой разродившись,  скомандовал муж.

 - Пока не поздно, поставь дом на место! – прогремел во второй раз мужской разум.

- Да иду я,  уже иду, расшумелся,  только руки помою вот,  - окуная в бочку с водой грязные от прополки руки, повиновалась Непоседливая.

Через полчала к их приусадебному участку прикатил кран, а следом прибежала Непоседливая. Длинная и могучая рука техники схватила и   подцепила соседский дом (на высоте  он оказался  крохотный и легкий, словно  из папье-маше), и вернула на обетованную  землю. Затем таким же образом на своем месте оказался и забор.

Кран развернулся, сложил могучую руку, и покатил восвояси. Непоседливая  посмотрела на соседний участок и слезу пустила. В этот момент лицо ее искажалось от великой потери-утраты. Все в ней сжалось, перевернулось, опустилось, содрогнулось. Непоседливая стояла разочарованная и потухшая, словно у нее отняли то, ради чего несколько ночей стрекотала мысль-егоза, и жила, кипела энергией безобидная стяжательница земных благ  Непоседливая.

 

Удомля

        

В старинном селе со сладким названием  Пряниково  заневестилось утро,  и поколесил-покатил  новый день для четырех тысяч  жителей.

На одной из улиц в скромном  доме со старой,   местами худой, дырявой и  покосившейся крышей, словно шляпка у гриба,  жила   бабушка, старушка  -  Серафима  Удомля.

  Встала она в этот день  не рано и не в обед, умылась, надела халат, жилетку на пуху и села чаи попивать. Тут же, на столе стояли   варенье и бублики, но вкус белых, немного зачерствевших и загрубевших бубликов,  отличался от  вкуса  бубликов из   детства  -  пахучих, мягких, сладких.

Чуть позже Серафима включила черно-белый ящик и стала смотреть новости, где показывали чрезвычайное происшествие в Японии. В Тихом океане случилось землетрясение, превратившееся в   страшное цунами. Дома по мановению ока одним махом волна забирала и уносила в пучину  морскую.  Стихия стерла, как ластиком, прибрежный город  Рикудзэн-Таката. По всему побережью  вспыхивали, как спички в руках виртуоза,  пожары.  Горящие языки  пламени  безжалостно уничтожали  постройки японцев

В это же время в океане образовался  прожорливый, крутящийся водоворот, похожий своей протяженностью на прямую кишку, который унес в бездну океана корабль со ста пассажирами.

Произошло возгорание и выброс радиации в малых дозах из атомной АЭС – одной из двадцати пяти крупнейших в мире.

 - Батюшки, Свят, помилуй нас Господи,  никак конец света близится, чего же это твориться то? – вскрикнула, возмутившись, бабушка Серафима.

«Говорят, что японцы умная и продвинутая нация, а вот, глядит ка, построили на своем островке такую мощную дуру-станцию атомную, что взорвется и взлетит на воздух вся их маленькая страна со всеми ее нано-ноно-потрахами  и скоростными телегами. Ничему их Хиросима не научила! Остров с ноготок,   японцев много, словно муравьев в муравейнике. Так же как муравьи, эти самые узкоглазые и круглолицые японцы снуют да снуют, копошатся  чего-то, все им мало. Эх, беда, да и только!»  - рыхлили, боронили мысли душу  Серафимы Удомли.

 Досмотрела она новости, взяла  листок чистой бумаги, ручку нашла и села писать письмо.

«Уважаемый премьер-министр Сунь Хунь, здравствуйте! 

Вы пошто понаделали у себя в Японии станций энтих, которые атом жрут и энергию людям дают, а потом этот атом  взрывается и губит, бьет по живому всему: люду мирскому, тварям морским, природе-матушке ?!

Зачем возводить такие чудовищные предприятия на вашем острове-государстве?

Непутевый, некудышный вы правитель, Сунь Хунь!

Остров свой беречь надо, вы ж на нем живете, детей рожаете, а вы станции строите там, да страсть какие станции! Забыли наш Чернобыль что ль, или  два своих  погибших городка с  перстенек:   Хиросиму и Нагасаки? 

Вашу  землю там, в море  колышет, сдвигает,  дно морское вздымается и   ходуном ходит, а вы строите, возводите, как стога сена в пору сенокосную, ваши станции, что потом по швам рвутся и яд выпускают, как змеи, от трясения энтого.

Вашего городка Таката уже нет на месте, все! Ушел он в иные миры!   Унесло его как бумажный кораблик  в океан. Вот вам картинка наглядная, сегодняшняя.

         Вашему острову-государству разумно действовать, может быть, в большей степени  развивать туризм и  бизнес с Россией, ибо мы недалеко от вас находимся и иной какой, более безопасный метод искать для отопления. Но атом – это беда, беда всего люда!

         Доберусь я до вас, если не примете мер, если не станете жить в ладу с природой - матушкой. Запомните,   напишу  в ООН, чтобы там нашли на вас управу!!!

Серафима Удомля, 11 марта 2011 г., село Пряниковое»

 Письмо Удомля запечатала в конверт и  отнесла на почту. На конверте она указала адрес: Япония, премьер-министру Сунь Хунь.

На почте удивилась ее письму работавшая там много лет  Марфа Притихшая. Она, молча, взяла у Удомли конверт, ответив:

- Не волнуйся, Серафима, твое письмо завтра  уйдет в Японию. И улыбнулась немного, чего бабушка  не увидела, ибо пошла к входной двери.

На следующий день письмо Удомли лежало в милиции. Притихшая Марфа не отослала его, а распечатала и прочитала. Она чуть не описалась  от смеха. Запечатав обратно письмо, Марфа,  недолго думая, отнесла послание-наказ Серафимы   в милицию.

Через неделю или две Удомля написала повторное письмо, но уже нашему президенту, ибо узнала, что, то ли  в Ярославской, то ли в Ростовской области идет ходом строительство новой АЭС.  И опять Притихшая сдала его, как мошенника и дебошира,  в милицию.

Удомлю вызвал сам  начальник - по прозвищу Доильник и по фамилии Наглодайкин.

Посмотрел   Наглодайкин  на старуху и сказал:

-  Серафима, ты, что ж это письма такие пишешь?

- Сейчас у нас что на улице стоит, начальник? – улыбнувшись  и сощурив проницательно-добрые и смеющиеся глаза,  спросила Удомля.

- Как что, весна! – лихо и  по-командирски ответил  Наглодайкин.

- Нет, у нас демократия и свобода слова, вот и можно все, что застряло-зазанозилось  в душе говорить,  писать, кричать. И  пишу я, кажись,  не вам. У вас снега зимой не выпросишь, не то, что крышу покрыть наново.

Покраснел и смутился Наглодайкин. «И в самом деле – демократия, будь она не ладна! Но если такое письмо дойдет до самого президента, нам по шапке дадут. Что ж делать то? Как присмирить и образумить старуху?» - засвербило   в  Наглодайкине.

- Ладно, отпускаю тебя, ступай домой, - сказал он.

- Бывай начальник, опять улыбнувшись, -  попрощалась Удомля.

На следующий день Серафима отправилась на семичасовом автобусе в районный городишко Грязь, в котором перед автовокзалом лежала гоголевская лужа в русскую распутицу: поздней осенью  и ранней  весной.  В городе Серафима опустила новые письма: одно в Японию, другое  президенту России. 

Спустя неделю начальнику милиции села Пряниково, позвонил глава  Грязи, который каким-то образом получил в руки письма Удомли. Он  приказал  разобраться со старухой, иначе  всех снимет  с должностей.

Наглодайкин выслушал приказания и решил отправиться к главе администрации села  – Принимайкину за помощью.

Принимайкин  и Наглодайкин выпили по стопарику и стали обсасывать  дело  Удомли.

- Слушай, а давай из бюджета села покроем крышу этой надоедливой Серафиме? – предложил Наглодайцев.

- Эх, от бюджета, мой друг, одни рожки да ножки остались. Нету денег, нету, - ответил печально Принимайкин.

- Что ж делать то? – вопрошал начальник милиции.

- Что, что, придется скидываться нам между собой, а в следующем году возместим свои убытки как всегда с лихвой, когда деньги из области поступят, - порешил глава сельсовета.

- Придется, - с кислой миной ответил Наглодайцев.

Через неделю Удомля жила под новой крышей, пила чай с вареньем и любимыми бубликами. Забыла она про письма, но не забыла про ужас землетрясения в Японии. Нет, нет, да приговаривала про себя: «Господи, спаси Ты и помилуй  неразумного Сунь Хунь и страну его с япошками -  старыми и малыми!»

 Миллион

 

- Боже милостливый!  Что это, Господи ты,  Боже мой,  на мою карту, куда приходит  пенсия, свалился миллион! Да как же такое может быть, откуда этот миллион упал, с потолка что ли?  Что это за ящик такой железный, что такую невообразимую цифру  мне показывает, -  сокрушалась вслух бабка Авдотья.

Банкомат после проделанной Авдотьей операции, выплюнул ее карту, но она решила обратно вставить ее и еще раз проверить, ибо не верила глазам своим. И во второй раз банкомат показал  невообразимую для нее сумму – миллион.

         «Что же делать то? Снять или не снять хотя бы сто тысяч рублей: на крышу новую, моя совсем прохудилась, на забор,  мой совсем почернел и того и гляди рухнет. Да кто крыть то будет или новый забор ставить, сыновей то у меня нет?   Вот телевизор и  очки новые, чтобы его смотреть, мне бы пригодились, а остальное дочке  оставила бы. Снять мне деньги, не снять, даже и не знаю? Вот задача то выдалась?» - ломала голову Авдотья, озираясь по сторонам,  но прохожих никого не было, кому охота  утром, да еще  в субботу  специально тащиться к   банкомату?

Банкомат в селе Толстовском стоял в сбербанке, работавшем и по субботам,  но сам он  оставался закрыт. 

         «Нет, что-то тут не то, снимешь, да и влетишь на еще больший грех, нет, помилуй меня Боже! Пойду-ка  я  к   Клаве, она от природы своей умная и мудрая, как сто китайцев, она то меня надоумит что и как делать», - порешила бабка Агафья и поплелась не спеша домой.

         - Здравствуй Клава! Я к тебе, помоги, а то моя голова просто кругом идет. Не знаю, что порешить то.

- Заходи, Авдотья, здравствуй, что случилось то? – удивленно, смотря из-под очков на соседку, произнесла Клава.

- Да пошла пенсию снять, а там стоит миллион вместо моих грошей кровных, что такое, ума не приложу?

- Какой миллион, на твоей карте миллион? Не может быть, как так миллион? - задавая вопросы то Авдотье, то самой себе,- рассуждала Клава.

Минут пять две старушки молча, смотрели друг на друга. Авдотья  достала и покрутила в руках эту самую карту, на которой оказался  миллион. Клава взяла ее из рук соседки и тоже повертела как на диковину заморскую, и отдала законной владелице.

- Надо было снят хоть сто тысяч, - вдруг неожиданно выпалила Клава, снимая очки и протирая их носовым платком, - разве ты за всю жизнь таких денег не заработала, да и государство бы наше не обеднело бы.

- Да, ты такая умная, вот иди и сними, а потом приедут судебные приставы и последние штаны  опишут и увезут вместе с ними и тебя, - в сердцах возражала Авдотья.

- И это правда, что ж тебе делать? Как подсказать то тебе, даже и не знаю. Ой, а давай я позвоню своей дочке моей в город, может она что дельное и разумное  скажет нам, дурам старым.

         - Да, и, правда, звони.

После звонка дочери Клава пришла  на кухню, где они сидели с Авдотьей, и начала:

- Моя Марина говорит, что деньги ни в коем случае снимать не нужно. В понедельник иди в сбербанк и там разбирайся насчет своего миллиона.

- А она права, я и забыла вовсе про банк, да и сегодня он будет до обеда работать, но я находилась, устала. В понедельник, как ты и говоришь, пойду,   ох, и устрою я там им разнос, - выдала Авдотья.

         В понедельник утром, как только открылся банк, она оказалась первой среди немногочисленных клиентов.

-  Здравствуйте, вот моя карточка, на ней  миллион пришел,  когда в воскресенье в банкомат ее вставляла. Что ж это такое получается, девушка, какой такой миллион, откуда? – на повышенных аккордах своего голоса говорила Авдотья.

- Здравствуйте, не волнуйтесь вы так, женщина, сейчас все посмотрим.  

Девушка взяла карту у Авдотьи, проделала с ней необходимые банковские операции, и, глядя на ожидающую беспокойную клиентку, сказала:

- Вы знаете, женщина, на вашей карте только пенсия и никакого миллиона нет.

- Как нет? - удивилась Авдотья,- вчера был, а сегодня  нету, сбежал за ночь что ли? Что же это такое, никаких нервов  не хватит! Что за выкрутасы такие выделывает этот самый банкомат, а теперь ваш компьютер?

- Возможно, произошел сбой системы, такое бывает, не волнуйтесь вы так, - мягко и обходительно успокаивала Авдотью  девушка.

- Ох, эти ваши компьютеры, мать вашу так, - разнося всех в пух и прах, чуть не выругалась всегда сдержанная  Авдотья, - смотреть лучше нужно, когда тыкаешь по клавишам, тогда не будет этих самых сбоев-набоев,-  заключила, будто доказала теорему растревоженная клиентка .

-  Извините еще раз нас за происшедшую ошибку, вы пенсию будете снимать? –  вежливо обратилась девушка.

- Да сниму уж, а то так вообще без денег останусь в следующий раз, не дай Бог, с вашими шутниками  компьютерами.

Через несколько минут девушка выдала Авдотья  пенсию, оказавшейся  ничтожной долей  того самого загадочного миллиона, который то ли был, то ли привиделся ей, будто во сне . Старуха пересчитала деньги,  положила их в кошелек и отправилась в магазин, где купила себе  печенье к чаю, чтобы заесть сладким кушаньем пересоленные приключения этих дней.

 

Приворот

 

В небольшом, но и не маленьком городишке, в захолустном и грязном, каких много разбросано по  России,   стояли домишки: одно и двух этажные, в них жили обычные русские  люди, что и водочку любят, и матом умеют обложить, и быль-небылицу о соседе сложить. Жили, работали, любили, разводились, детей рожали, ничего особенного и из ряда вон выходящего с ними как будто бы и не происходило. Жизнь городка шла  своим чередом, один день сменялся другим, и все они походили друг на друга, как братья-близнецы.

В одном из неказистых домов жила семья Кулебякиных. Жену звали Василиса, мужа – Василий.  Жена работала на почте, а муж слесарничал в одной из мастерских при ремзаводе. Помаленьку жили, в силу своего ума и образования, вещизмом не страдали, обставлять стенками и мягкой мебелью дом не рвались,  на море или в иные заморские края  не ездили. Вечерами муж телевизор на диване смотрел, жена ужин готовила, дети во дворе играли или уроки делали, шалили, шумели, как и полагается детям. Иногда Василиса ворчала и пилила Василия, что, мол, пришел под мухой, а иной раз и он критиковал вторую половину за то, что щи пересолила, котлеты пережарила, и  постирать его брюки забыла. Так жизнь семьи изо дня в день и проходила, ничего примечательного она собой не представляла, шла своим неспешным образом, как циферблатные стрелки.

Наступила весна, распустился сад и яблони, груши, сливы у дома Кулебякиных  надели белые шали, будто нарядились для особого торжества. Расцвела особенно в это время Василиса, стала глазки подкрашивать и каждый день надевать на работу разные кофточки.

- Что это ты моя, ненаглядная, будто в невесты собираешься, так разряжаться то стала? - спросил однажды муж…..

- А просто весело мне, я ж еще молодая, кровь во мне играет, а ты на меня который месяц и не смотришь, да и спим мы как чужие уже год или два. Может, кому и я еще приглянусь, замуж позовут, что думаешь не брошу тебя, не уйду? – отвечала Василиса Василию, который от таких слов просто опешил.

Он с зимы стал часто на работе ночевать, говорил, будто две смены работает, много сломанной техники накопилось, так к лету надо всю починить.

- Да кто ж тебя с хвостами, с детьми возьмет то, эх, баба, глупая ты, говорят мозги у вас куриные, да так оно и есть.

- А у вас какие мозги, кобелиные? Разве плохо тебе живется, что ж ты налево стал ходить? У тебя дети, ребята, какой им пример то показываешь?

- На какое лево я стал ходить, я работаю, пашу можно сказать за двоих, ты что огород городишь, белены объелась что ли?

- Мне все известно, где и с кем ты там работаешь, люди у нас очень добрые все выложили как на духу, когда видели, как ты утром от Клавы уходил, шило в мешке не утаишь

- От какой такой Клавы? Не знаю я никакой Клавы, - врал и выкручивался Василий.

- Ладно, не знаешь, так и не знай, - вдруг остановилась Василиса и решила прервать ненужный разговор. Она была от природы хоть и острая на язык, но некоторой бабьей мудростью все же обладала. Не дала себе распалиться, решила прекратить ненужный спор, взяла себя в руки. Руганью и спорами все равно не поможешь в таком тонком житейском деле. Прихорошилась жена, взяла сумку и отправилась на работу.

 После работы Василиса решила пойти к бабке Марфутке, что разные травки знает, разные болезни и хвори вылечивает.

- Помоги, Марфутка, наше семейное житье-бытье стало по швам трещать. Василия к себе надо привязать, чтобы не ушел никуда от меня, а то боюсь я, останусь с двумя детьми одна, что делать то буду. 

- Да как же, милая моя, девка, я тебе помогу? Чем же я к тебе его привяжу, цепями что ли?

- У тебя ж травки разные, может быть, дашь мне какую, а я его напою и все у него пройдет, а, Марфутка?

Налила Марфутка чай с мятой, поставила Василисе, та выпила и успокоилась маленько.  Стала и Марфутка чай, угощенье поставила:  варенье, печенье, потом  разговоры бабские пошли, простые и житейские. Так за разговорами Василиса и успокоилась совсем, забыла о Василии, о его измене, повеселела и со спокойным сердцем пошла домой к детям и мужу.

Несколько дней Василиса жила радостная и веселая, будто забыла она измену Василия. Провожала и встречала с работы его с лаской, нежностью, даже целовала в щечку. Щи не пересаливала, котлеты не пережаривала, сама даже себе удивлялась, как так получается такое.

Как-то утром Василиса как обычно собиралась на работу, но почему-то радости в ее сердце не было, душа как-то волновалась, сжималась, словно от обиды, от грусти какой. Не могла понять Василиса что с ней такое, старалась как обычно улыбаться и радоваться, но улыбка получалась не настоящая, не искренняя.

- Что с тобой, Василиса, на тебе лица лица нет, вся какая-то тревожная, только не показываешь этого, - спросил муж.

- Не знаю что со мной, не знаю почему я такая, не могу понять, Вася, будто что-то во мне оборвалось, тревожит что-то, а что понять не могу.

- Да, дела…

Разошлись они по работам, так и не окончив разговор, ибо спешили оба, да и как его заканчивать никто не знал.

После обеда Василисе позвонили на работу и сообщили, что Василий лежит в больнице. На работе случилось ЧП, на него каким-то образом упала большая …деталь и задела позвоночник.

Василиса все бросила и помчалась в больницу. Врачи не обнадежили, они сказали правду:

- Ваш муж не будет теперь ходить, мужайтесь.

- Как не будет ходить, он же утром сам уходил на работу, - в слезах, не веря доктору говорила Василиса, - где он, доктор, пустите меня к нему, я хочу его видеть.

  - Чуть позже, он в операционной сейчас.

- Господи, сделай что-нибудь, за что же это, - молилась и плакала одновременно и вслух, не стесняясь проходящих медсестер,  Василиса.

У меня же двое детей, их поднимать и ставить на ноги нужно, что же это, Господи! Помоги, не оставь меня грешную!!!- причитала Василиса

- Выпейте воды, женщина, - протянув стакан с водой, сказала медсестра, - успокойтесь.

- Как же успокоится то, муж теперь инвалидом станет, а у нас двое детей, ой, беда, - опять заголосила Василиса, но потом вдруг что-то вспомнила, чуть не уронила недопитый стакан с водой, встала, вытерла слезы, одернула платье и опять села на стул. Она успокоилась и в голове ее пробежала мысль: «Неужели, Марфутка приворот какой совершила? С Василием эта беда после того как к ней я сходила случилась, ой, неужели? » От этой догадки сердце Василисы посидело, постарело и стало ей в эти самые минуты уже не тридцать лет, а все шестьдесят. «Вот значит как оно теперь, навсегда ко мне теперь Василий прикован будет, как и я к нему, словно на цепи мы теперь около одного дерева ходить станем, никто не сбежит и не порвет эту железную цепь».

 Громыхалова

 

Громыхалова работала в сельской больнице около четырех десятков лет.  Интересно, что на протяжении всех этих лет она не менялась. Зато менялась власть, эпоха, погода, времена года сменяли друг друга, приходили и уходили медсестры, врачи, больные, сама больница переезжала с места на место, разрушались и строились храмы, дороги, дома. Неизменной оставалась  Громыхалова:  женщина грузная, высокая и необъятная. Когда садилась Громыхалова на стул, то приходилось подставлять второй, чтобы поместилась ее природная конструкция.

Черты лица у Громыхаловой оставались мужескими,  словно на свет должен был родиться богатырь  Илья-муромец, даже после того, когда она превратилась из девушки в женщину и мать, родив трех мальчиков. Не смягчился голос, не занежилась кожа, не убавилась мускулатура.

В больницу Громыхалова приходила чуть свет. Находилась в кабинете в строго отведенные часы работы,  как послушный солдат на боевом посту.   Не дай Бог, кто-то из больных придет минутой позже положенного времени и постучится к ней в кабинет.

- Не принимаю, опоздал, вишь двенадцать уже, что телился то, с утра придти нельзя что ли? – громовым баритоном, будто  мужчина отвечала Громыхалова.  На что больной передергивался от страха,  забывал, зачем и приходил в больницу, ведь все вроде у него со всех боков живо и здорово.

Как-то в стареющую зиму, отбывающую последние дни февраля на земле, приковылял в больницу старик на одной ноге, вторая по колено ампутирована после войны. Пришел раненько, чтоб всех экзекуторов-медиков, как говорил он, обойти успеть.

Дали ему талончик к зубному, ждать очередь у которого пришлось около часа; поспать и похрапеть успел у дверей. Потом заглянул он к окулисту, что-то глаза у старого слабо видеть стали. Так от одного экзекутора-медика к другому и ходил, как по неделимой цепочке единого механизма. С жалобами на оставшуюся в живых  разбольную ногу заглянул старик от окулиста - к хирургу-юмористу:

-         Есть тут у меня способ лечения один, чтоб ты вовсю оставшуюся жизнь  и не мучился больше, - отвечал врач на жалобы больного.

-        Прошу вас, пропишите мне энто лечение, - попросил старик.

-        Да отрезать надо ногу твою, вот и конец всем болям-выворачиваниям придет, - сдерживая улыбку, ответил тот.

Старик стал нем, как рыба. Вышел он от хирурга, и решил домой отправиться, подальше  от таких юморных экзекуторов. Потом вспомнил старик, что к терапевту зайти ему бабка велела, так как кашляет он часто, вот и надо легкие послушать. Терапевтом оказалась Громыхалова.

-                    Можно зайти, - робко отрывая  дверь, спросил старик.

-                    Осталось пять минут до конца приема, если уложишься в них, то заходи, -   тяжелозвучно ответила Громыхалова.

-                    Да, да, я, да я, я, я уложусь, - стушевавшись, почти заикаясь от  удивления громкости звуков, вылетевших  из   женских уст, пролепетал старик.

Он вошел в кабинет, прошел к столу и сел.

-                    Пожалуйста, послушайте мне легкие, что-то кашель меня одолел,  зараза такая.

-                    Да, ты желтый весь, как песок, тебе анализы сдать нужно, а потом уж на прием приходить, - громыхая словами, которые приговором раздались в ушах старика, выдала Громыхалова.

-                    Как желтый? Я сегодня умывался… Не может быть..., - проглатывая окончания  говорил  старик…

-                    Да, не в том смысле, у тебя  кожа на лице желтая, - второй раз повторила, будто приговор Громыхалова.

-                    Да, да, вы, вы послушайте, я, я  недавно и кровь, и мочу сдавал, - опять чуть ли не заикаясь, протягивая дергающейся рукой свою историю болезни с анализами и всеми листочками-справками, промямлил старик.

-                    А ты на какой улице живешь? – спросила строго медсестра, перебиравшая бумажки, и сидевшая напротив Громыхаловой.

-                    На Водяной, дом двадцать два, - ответил старик.

-                    Он же не с вашего  участка, - сказала медсестра Громыхаловой.

-                    Ты к Горемычному должен на прием идти, он твой участок осматривает - смягчив голос, не вдаваясь в тонкости написанных каракулей на бумажках-справках, складывая скорее их в историю болезни старика, - порешила громко и четко  Громыхалова.

-                    Спасибо, что-то я старый оплошал, чуть ли не сгибаясь в три погибели, словно слуга на приеме у вельможи, - ответил старик, почти выпрыгивая на одной ноге из кабинета Громыхаловой.

Выходя на улицу, старик огляделся, глубоко вздохнул всеми наполовину прокуренными, но еще жившими  и функционирующими легкими, натянул старенькую шапку-ушанку и поковылял домой. В голове его все  постукивали слова-приговор  Громыхаловой: «желтый как песок». «На себя бы посмотрела» - улыбнувшись, не зло подумал старик про Громыхалову. и заспешил домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

Старик остановился на минуту, вздохнул, поднял вверх голову и увидел солнце, которое в этот момент   выглянуло из-под серых и толстых, как пуховики, облаков, закрасовалось и  завоображало, будто красна девица перед зеркалом  сияющим румянцем, золотыми одеждами, напоминая о приходе долгожданной весны;  легко и радостно стало у него на душе,  и  заспешил  домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

                                              

 

 

 

                                      В захолустье

 

                                        Рассказы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

 

 

                                     

 

В захолустье

 

   (Рассказы бабушки, Анны Андреевны Овчинниковой)

 

 

Карасиха

 

Захолустный городок или узловая станция – так принято  говорить о Р-ке  Р-ой области. В Р… в разные годы двадцатого века съехались жители  Подвислова, Поплевина, Чемодановки, и построились здесь  Карасевы и Недоглядовы, Петровы и Рыжовы, Пышкины и Беловы…

Через городок проходят поезда бишкековский, оренбургский, пензенский  и другие.  Теперь они не все останавливаются. У поездов местные бабульки продают пирожки с капустой,  картошку с солеными огурцами, грибочки сушеные.

Некоторые пассажирские, по старой привычке, тормозят  на узловой. Обычно - это бешкековский, с него торгуют арбузами, дынями, персиками, абрикосами – всем тем, чем средняя полоса России обделена.

В этом городке происходят с людьми интересные случаи. Конечно, здесь живут  не  персонажи Островского и не жители Диканьки, ибо  век-то на дворе, Слава Богу, не девятнадцатый! В стольном граде на мерсах и ягуарах разъезжают  новые и старые русочи.

И все же… 

Жила в Р… семья – Карасевых. Жена - статная и высокая, коса толстая, а глаза, что вишни – наливные, карие. Муж –  мал ростом, да удал был. Огород пахал, на работу ходил, дрова колол, газового отопления в их доме еще не было.

Прожили Карасевы в счастье недолго. Муж запил горькую, да и стал над женой издеваться.  Приходит с работы домой, а служил он мясником на  мясокомбинате. В городке захолустном и такой заводишка в годы совка работал. Потом мясной комбинат закрылся, так как скот весь  сошел на нет в округе.

Так вот, придет муж с работы и начинает пилить свою жену: то она щи не досолила, то котлеты пережарила, то дом не натопила.

Так и пошло, и поехало. Будто-то кто-то разжигал  мужа, в доме -  прибрано и ладно, так нет же,  все ему не по нутру жилось. 

В один из дней жена чистила  дымоход, чтобы  печку к зиме подготовить. Мужа ждать не стала, сама решила управиться. Фартук надела черный - для такого дела самый подходящий; взяла нужное приспособление, да и полезла. Чистила она чистила, как тут вдруг муж родной вернулся с работы. И стал опять искать, к чему бы придраться, за что  жену попилить, будто черти его разжигали коленным железом.

-         Что ты, золу всю не отнесла на огород, а?  Опять, дрянь паршивая, все шиворот-навыворот сделала! – взбесился муж.

Жена в ответ ни слова. Молчит, как в рот воды набрала.

Слушала она, слушала, да не выдержала  в этот раз  мужниных   слов бранных. Все в ее женской и тонкой душе встрепенулось, перевернулось и взбунтовалось. Дочистила она дымоход, и побежала, куда глаза глядят. Бежит жена на всех порах, лицо в саже, из глаз-вишен слезы льются в три ручья, коса расплелась, фартук  задрался.

Бежит, торопится, а навстречу ей  идет  старушка соседская:  низенькая, маленькая, фигуркой худенькая, будто девочка. Только седые зачесанные в пучок волосы намекают на ее возраст.

-         Здравствуй, Карасева!  - улыбнувшись, сказала она бежавшей навстречу женщине.

Та остановилась, хотя не сразу разглядела соседку, от слез в глазах все расплывалось да двоилось.

-         Здравствуй, - еле слышно произнесла запыхавшаяся от бега женщина.

-         Куда собралась-то? – спросила, удивленная внешним видом Карасихи, старушка.

-         Да, муж опять ругается, орет, я и решила под поезд броситься, житья от него нету! Все ему не так, не эдак.

-         Под поезд?! Да ты в саже вся, грязная  одежда на тебе, фартук вот снять забыла. Как же так-то умирать, ты умойся пойди, а потом и под поезд не стыдно бросаться, - посоветовала худенькая старушка.

Карасиха вдруг ото сна очнулась. Дотронулась руками до лица: и руки, и лицо в саже оказались,  посмотрела на фартук - грязный, и обратно повернула.

Прибежала она домой, и умываться стала из рукомойника, что на кухне за печкой висел. Мужа нигде не было, словно след простыл.   

Переоделась Карасиха, фартук грязный в стирку положила. Потом чайку себе налила крепкого, варенье достала  прошлогодние - села вечерять. Попыталась Карасиха вспомнить, что куда-то она собиралась сходить, но вот зачем -  забыла. Так и осталась дома: допила чай, ужин разогрела и мужа села возле окошка дожидаться да носки ему штопать.

 

 

Параскева        

  Воскресенье. В церкви у железной дороги, что в городке Р…  идет Литургия. Прихожан на пальцах можно сосчитать. Стоят и сидят на лавках  бабульки, крестятся, иногда перешептываются между собой. Где ж им еще поговорить? На огороде раком или на четвереньках стоять приходится, чтоб  картошку прополоть, от жуков избавить, выкопать. На  лавках у дома летом не посидишь – пора огородная. Вечером  только можно выйти да лясы с соседкой поточить, если от усталости с ног не валишься. В церкви пошептаться – святое дело, Бог все слышит: и молитвы, и беседы наши  земные, суетные.  Заходят в церковь молодые женщины, девушки. Кто свечку за здравие ставит,  кто молебен заказывает.

Батюшка ведет службу основательно, красивым баритоном четко и справно поет молитвы, выходит из алтаря и кадит по храму несколько раз за службу. Помогает ему сын лет десяти: невысокий, рыженький в веснушках парнишка, всегда  улыбчивый и открытый всему миру добротой и наивностью, присущей ребенку.

По церкви идет благоухание ладана и горящих свечей.   На клиросе певчие начали «Верую …» и прихожане запели следом. От этой молитвы недалеко и до «Отче наш…», а там и причастие подойдет.

В это воскресенье не было особого праздника или поста, поэтому причастников оказалось немного. Несколько старушек и два ребенка грудного возраста.

Среди  старушек  ждала причастие Параскева - грузная и необъятная женщина, которая давно страдала болезнью ног. Шла она всегда не спеша,  с боку на бок переваливаясь, напоминая кадушку на ногах. Иногда казалось, будто может она упасть, но не падала Параскева. Земля ее крепко держала.

         Занемогла она перед  воскресеньем, одолели ее суставы, запсиховали ее ноги,  да и решила причаститься. «Вдруг, душу скоро Богу отдам, как же без причастия то? Надо туда идти светлой и чистой совестью», - так рассуждала Параскева перед походом в церковь.          Священник вышел с чашей из алтаря, и стал произносить молитвы, а готовые к причастию уже ждали и стояли друг за дружкой, скрестив на груди руки.

         Как твое имя? – спросил священник подходящую к чаше Параскеву.

Молчание. Параскева забыла про все на свете: очистилось ее сознание вместе с душой. Напрягла она память и стала думать.

В эти несколько секунд лоб ее  превращался от напряжения мыслительной деятельности то в гармошку, то разглаживался, становясь похожим на чистый лист бумаги. Думала, думала Параскева, да и выпалила, открыв рот:

-         Марфа.

Священник причастил женщину, она поцеловала чашу и отошла к столику, где взяла кусочки антидора и  запила их теплотой.

После чего Параскева, раскачиваясь с боку на бок, пошла и села на лавку, да так, что та немного скрипнула. Через несколько минут она встала, словно оса ужалила ее в мягкое место,   руками  схватила себя за голову, приговаривая вслух:

-         О, Господи, Боже святый, ой, память моя дырявая,  Марфа – это ж сестра моя, а я то Параскева с рождения. Как же это, ведь я имя  не свое перед чашей сказала, ой, что же делать то!

Старушки, сидевшие рядом удивленно, сочувственно, но с улыбкой на лицах смотрели на Параскеву.

Служба шла к  завершению.

Священник вынес крест, к которому  стали подходить все оставшиеся в храме прихожане. Настала очередь и Параскевы.

         Не выдержала она, и сказала батюшке о том, что произнесла  не свое имя перед чашей. Священник перекрестил Параскеву и произнес:

-         Господь всех нас видит и знает, иди с Богом,  Параскева.

 Параскева поцеловала крест и вышла из церкви, переваливаясь из стороны в сторону.

Легко грузной женщине стало на душе, хоть и ныли  при ходьбе ее тяжелые от болезни ноги, словно по пуду каждая.

 

                                               Околупова

 

Околупова последние годы жила совершенно одна. Деревянный дом ее гнил изнутри.   Снаружи он был неприглядного черного вида. Забор, окружавший небольшую усадьбу вместе с домом, стал  валиться к соседям  и тоже гнить. Вдоль него росли еще оставшиеся вишни, словно  покрывалом из белого цвета весной укрывали они неприглядный дом Околуповой. Огород был запущен до предела. Вместо картошки, моркови, лука, капусты рос бурьян из мокрицы и осоки.

         Почему так произошло с Околуповой, неизвестно. Может, лень ее взяла, может, грусть-тоска напала, что всякое желание жить и бороться отбила, как когда-то у Обломова.  

Муж ее давно умер, сын спился и тоже ушел на тот свет, а дочка с внуком проживала в столице. Околупову она навещала, да только редко.

         Приходили к Околуповой соседи, приносили еду, жалели несчастную. Только  не могли они помочь Околуповой. На соседей  болезни разные напали или старость немощная подкралась. Самим им, то  дети, то внучата помогали.

-         Что ж ты не выходишь на улицу то, Околупова, - спросила как-то соседка Маша, которая принесла ей жареной картошки с квашеной капустой.

-         Да зачем мне выходить, на улице холодно, - ответила Околупова и стала быстро есть, словно торопилась куда-то.

Маша ушла домой. Следующий день  Околупова опять дома   просидела. Так прошло несколько дней, а она все не показывала носа на улицу.

Соседка Маша  заволновалась, потому что приметила: Околупова из дома три дня  или чуть более не выходит.

Пошла Маша к Околуповой. Заходит и кричит громко, чтоб  хозяйка услышала:

-         Соседка, ты где?

Никто ей не ответил. С террасы  зашла Маша в дом, прошла в в сырую, пахнущую плесенью комнату, где и увидела Околупову.  В старом платье, в лохмотьях, в драной шубе и шапке лежала она на старой железной кровати, и только мыши туда - сюда возле тела сновали.

Отпевали Околупову в местной церкви Рождества Богородицы. Приехала дочь из Москвы с внуком. Только не узнала она лежащую в гробу мать: переродилась она из седой, худой,  морщинистой старухи в молодую женщину, красивую, улыбающуюся  прощавшимся с ней нескольким соседям, дочери и внуку.

          

                                              

Непоседливая

«О безумный человече, доколе углебаеши, яко пчела, собирающе богатство твое…» Православный молитвослов.

        

 

         Непоседливой перевалило за восьмой десяток, но возраст в делах житейских  не помеха. Свет покажется в ее окне,  она и встает,  кряхтя и охая от болей разных в суставах. Разомнет косточки, приберет седые волосы в платок, да и в магазин бежит, завтрак готовит, носки штопает. Юркая и шустрая она с утра до вечера крутилась как белка в колесе.

В огородную пору  на своем приусадебном участке с первыми петухами над грядками стоит. Со стороны может показаться, что  заклинания особенные, огородно-посевные произносит над огурцами и морковкой, а она  только полит, поливает, окучивает, сажает, пересаживает, с сорной травой-муравой борется, а иногда  с каждым цветком-красавцем разговаривает.

         В обед  не видно Непоседливую. Спит или огурцы  солит в деревянном доме, что куплен  при советах -  лет тридцать с хорошим аршином назад.

В те годы молодая, статная, светловолосая и остроглазая Непоседливая переехала с мужем и первым ребенком  жить   из   казахстанского городка  в Подмосковье, дабы быть при работе и деньгах, а, значит, всегда с куском. В годы войны и в далеком Казахстане голодно жилось Непоседливой, поэтому и пеклась каждый божий день о хлебе насущном. В Подмосковье поначалу  жили они  в общежитии, потом квартиру получили, но  и домик прикупили с огородиком, чтобы грядки под лук, морковку, укроп и ягодку разную разводить. Непоседливая в земле возилась  до самозабвения, хлебом ее не корми, дай только прорыхлить да прополоть грядки любимые, дорогие. 

 Родились в Подмосковном городке у Непоседливой   двое детей, а потом и внуки появилась. Выросли дети, внуки и разъехались все по городам-громадам: кто в Москву, кто в Питер укатил. Старшая дочь никуда не уехала,  в Подмосковье замуж вышла, да так и обосновалась здесь жить. 

В один из дней огородной страды Непоседливая  как обычно пришла в загородный дом, как только  рассвело. Муж, не любивший  огород, остался досматривать один из снов на любимом горбатом от изношенности диване в городской квартире. Накануне он обещал жене, что придет  помочь часам к десяти. Непоседливая, что каждодневно и в день по несколько раз с отдыхом на завтрак, обед и ужин  пилила мужа, как пила электрическая, на этот раз не возражала.

У нее в голове давно созревал стратегический план по захвату одной территории, который не одну ночь не давал уснуть Непоседливой и рождал непревзойденные ходы, как в шахматной игре. В последнее время жаловалась она мужу, что мал их огород с садом, что, дескать,   прикупить бы землицы то, на  которую  год от года растет прейскурант.

Непоседливую никто не слушал, всерьез не принимал ее речений: ни дети, ни внуки, ни муж родной. Думали: «Пусть бабуська наша пофантазирует, зачем перечить и мечты светлые обуздывать, ими и живет человек в наши дни».

  Дети давно имели по одной или две квартиры в Москве, внуки благополучно учились и заканчивали школы, институты. Никто ни в чем не нуждался, денег  хватало и на учебу, и на развлечения, и на отдых (летали и на Мальдивы, и на Шри-Ланку). Суетилась и беспокоилась одна неуемная Непоседливая, выстраивая комбинации,  покруче самого Остапа Бендера.

В очередной приход на огород она вдруг нечаянно обратила внимание на бесхозный соседний участок с плохеньким домом в два окна.

«Что-то давно не видно хозяев, где ж они,  непутевые?»,- подумала про себя Непоседливая и в сотый раз, склонившись над грядкой, стала  продергивать морковку. Потом выпрямилась, в спине что-то хрустнуло, звякнуло, но она не поняла, разогнулась, согнулась, опять выпрямилась и в очередной раз прищуренными, хитренькими глазками посмотрела на соседнюю заманчивую территорию. «И вчера их не было, и на прошлой неделе; да, давненько я их не встречала. Вон и бурьян  совсем заполонил огород, словно лес низкорослый распространился и раскинулся, того и гляди, дом зарастет и покроется ветошью и зеленью…, как же это они? Руки, ноги и мозги не из тех мест растут что ль?»,- не унималась мысль-егоза Непоседливой.

«Надо с этим участком что-то делать, а что если…», - оборвалась вдруг мысль, скрывшись, словно стрекоза за соседним листом подорожника, ибо на горизонте показался муж. Шел вразвалочку, лениво и неспешно, словно растягивал время, пытаясь удлинить минуты отдыха.   

Муж Непоседливой не любил копаться в земле, поливать, рыхлить, полоть всю эту листообразную ботву, посаженную женой-колготихой. Избегал и убегал, скрывался и шифровался, как мог, от ценных указаний  или, как сокращенно говорят,  ЦУ   Непоседливой.

- Старый, что-то я наших соседей нерадивых, прости Господи,  давно не видела? Ты их не встречал, когда без меня здесь бездельничал, а? – открыла рот Непоседливая, когда муж  зашел на участок, основательно оглядев сад,  и присаживаясь на ступеньках дома отдохнуть, будто корабль зашедший в порт и бросивший  якорь в воду.

- Дай отдышаться то, старая, - ответил он, добавляя через минуту,- да, давненько я не встречал соседей и в городе не видел. Может, уехали куда, да и Бог с ними. Нам то они и когда приходили не мешали, словно невидимки спускались с небес.  

На том и оборвался разговор, как нитка при вязании. Муж  своим делом увлекся, а Непоседливая пошла готовить стол к обеду, но жила, терзала и разъедала мысль-егоза о соседской территории и  ее будущем стареющую голову.

После обеда решили отдохнуть маленько, потом  на огород вышли и пока солнце не село отдыхать, тоже не  присаживались. С  приходом сумерек, муж поплелся усталый в городскую квартиру, а Непоседливая решила заночевать в доме, потому что утром следующего дня задумала воплотить комбинацию в жизнь.

На следующий день муж, придя на огород, увидел следующую картину: .    Соседний дом оказался в глубине их приусадебного участка, забор  соседский отодвинут настолько, на сколько оказалось возможно захватить и огородить, присоединить позабытый и зарастающий участок к своему, таким образом, удвоенному и расширенному до пределов мечтаний старухи.

Непоседливая с двойным энтузиазмом, согнувшись  в три погибели, выдергивала сор на присоединенной территории, время от времени, разгибаясь, издавая скрип стареющими суставами, похожий на скрип деревянной телеги, и осматривая свой удвоившийся участок внимательно, как полководец вверенные ему войска.

-  Ты что старая, совсем ополоумела? Мало тебе своих грядок, так ты на чужие забрела-залезла? – Войдя в сад,  закричал пораженный муж.

-    Да там лес из репьев да крапивы стоял, дом, словно гнилой зуб, раскалывался и изнутри стал гнить и чернеть, сто лет никто не захаживал на участок, что ж добру-земле то пропадать? – взъерошилась, взбунтовалась, взвинтилась и натянулась, как струна,  Непоседливая.

- А ну, сейчас же верни дом на место, безумная женщина, пока тебе за такое самоуправство по шапке не накостыляли! –  грозой разродившись,  скомандовал муж.

 - Пока не поздно, поставь дом на место! – прогремел во второй раз мужской разум.

- Да иду я,  уже иду, расшумелся,  только руки помою вот,  - окуная в бочку с водой грязные от прополки руки, повиновалась Непоседливая.

Через полчала к их приусадебному участку прикатил кран, а следом прибежала Непоседливая. Длинная и могучая рука техники схватила и   подцепила соседский дом (на высоте  он оказался  крохотный и легкий, словно  из папье-маше), и вернула на обетованную  землю. Затем таким же образом на своем месте оказался и забор.

Кран развернулся, сложил могучую руку, и покатил восвояси. Непоседливая  посмотрела на соседний участок и слезу пустила. В этот момент лицо ее искажалось от великой потери-утраты. Все в ней сжалось, перевернулось, опустилось, содрогнулось. Непоседливая стояла разочарованная и потухшая, словно у нее отняли то, ради чего несколько ночей стрекотала мысль-егоза, и жила, кипела энергией безобидная стяжательница земных благ  Непоседливая.

 

Удомля

        

В старинном селе со сладким названием  Пряниково  заневестилось утро,  и поколесил-покатил  новый день для четырех тысяч  жителей.

На одной из улиц в скромном  доме со старой,   местами худой, дырявой и  покосившейся крышей, словно шляпка у гриба,  жила   бабушка, старушка  -  Серафима  Удомля.

  Встала она в этот день  не рано и не в обед, умылась, надела халат, жилетку на пуху и села чаи попивать. Тут же, на столе стояли   варенье и бублики, но вкус белых, немного зачерствевших и загрубевших бубликов,  отличался от  вкуса  бубликов из   детства  -  пахучих, мягких, сладких.

Чуть позже Серафима включила черно-белый ящик и стала смотреть новости, где показывали чрезвычайное происшествие в Японии. В Тихом океане случилось землетрясение, превратившееся в   страшное цунами. Дома по мановению ока одним махом волна забирала и уносила в пучину  морскую.  Стихия стерла, как ластиком, прибрежный город  Рикудзэн-Таката. По всему побережью  вспыхивали, как спички в руках виртуоза,  пожары.  Горящие языки  пламени  безжалостно уничтожали  постройки японцев

В это же время в океане образовался  прожорливый, крутящийся водоворот, похожий своей протяженностью на прямую кишку, который унес в бездну океана корабль со ста пассажирами.

Произошло возгорание и выброс радиации в малых дозах из атомной АЭС – одной из двадцати пяти крупнейших в мире.

 - Батюшки, Свят, помилуй нас Господи,  никак конец света близится, чего же это твориться то? – вскрикнула, возмутившись, бабушка Серафима.

«Говорят, что японцы умная и продвинутая нация, а вот, глядит ка, построили на своем островке такую мощную дуру-станцию атомную, что взорвется и взлетит на воздух вся их маленькая страна со всеми ее нано-ноно-потрахами  и скоростными телегами. Ничему их Хиросима не научила! Остров с ноготок,   японцев много, словно муравьев в муравейнике. Так же как муравьи, эти самые узкоглазые и круглолицые японцы снуют да снуют, копошатся  чего-то, все им мало. Эх, беда, да и только!»  - рыхлили, боронили мысли душу  Серафимы Удомли.

 Досмотрела она новости, взяла  листок чистой бумаги, ручку нашла и села писать письмо.

«Уважаемый премьер-министр Сунь Хунь, здравствуйте! 

Вы пошто понаделали у себя в Японии станций энтих, которые атом жрут и энергию людям дают, а потом этот атом  взрывается и губит, бьет по живому всему: люду мирскому, тварям морским, природе-матушке ?!

Зачем возводить такие чудовищные предприятия на вашем острове-государстве?

Непутевый, некудышный вы правитель, Сунь Хунь!

Остров свой беречь надо, вы ж на нем живете, детей рожаете, а вы станции строите там, да страсть какие станции! Забыли наш Чернобыль что ль, или  два своих  погибших городка с  перстенек:   Хиросиму и Нагасаки? 

Вашу  землю там, в море  колышет, сдвигает,  дно морское вздымается и   ходуном ходит, а вы строите, возводите, как стога сена в пору сенокосную, ваши станции, что потом по швам рвутся и яд выпускают, как змеи, от трясения энтого.

Вашего городка Таката уже нет на месте, все! Ушел он в иные миры!   Унесло его как бумажный кораблик  в океан. Вот вам картинка наглядная, сегодняшняя.

         Вашему острову-государству разумно действовать, может быть, в большей степени  развивать туризм и  бизнес с Россией, ибо мы недалеко от вас находимся и иной какой, более безопасный метод искать для отопления. Но атом – это беда, беда всего люда!

         Доберусь я до вас, если не примете мер, если не станете жить в ладу с природой - матушкой. Запомните,   напишу  в ООН, чтобы там нашли на вас управу!!!

Серафима Удомля, 11 марта 2011 г., село Пряниковое»

 Письмо Удомля запечатала в конверт и  отнесла на почту. На конверте она указала адрес: Япония, премьер-министру Сунь Хунь.

На почте удивилась ее письму работавшая там много лет  Марфа Притихшая. Она, молча, взяла у Удомли конверт, ответив:

- Не волнуйся, Серафима, твое письмо завтра  уйдет в Японию. И улыбнулась немного, чего бабушка  не увидела, ибо пошла к входной двери.

На следующий день письмо Удомли лежало в милиции. Притихшая Марфа не отослала его, а распечатала и прочитала. Она чуть не описалась  от смеха. Запечатав обратно письмо, Марфа,  недолго думая, отнесла послание-наказ Серафимы   в милицию.

Через неделю или две Удомля написала повторное письмо, но уже нашему президенту, ибо узнала, что, то ли  в Ярославской, то ли в Ростовской области идет ходом строительство новой АЭС.  И опять Притихшая сдала его, как мошенника и дебошира,  в милицию.

Удомлю вызвал сам  начальник - по прозвищу Доильник и по фамилии Наглодайкин.

Посмотрел   Наглодайкин  на старуху и сказал:

-  Серафима, ты, что ж это письма такие пишешь?

- Сейчас у нас что на улице стоит, начальник? – улыбнувшись  и сощурив проницательно-добрые и смеющиеся глаза,  спросила Удомля.

- Как что, весна! – лихо и  по-командирски ответил  Наглодайкин.

- Нет, у нас демократия и свобода слова, вот и можно все, что застряло-зазанозилось  в душе говорить,  писать, кричать. И  пишу я, кажись,  не вам. У вас снега зимой не выпросишь, не то, что крышу покрыть наново.

Покраснел и смутился Наглодайкин. «И в самом деле – демократия, будь она не ладна! Но если такое письмо дойдет до самого президента, нам по шапке дадут. Что ж делать то? Как присмирить и образумить старуху?» - засвербило   в  Наглодайкине.

- Ладно, отпускаю тебя, ступай домой, - сказал он.

- Бывай начальник, опять улыбнувшись, -  попрощалась Удомля.

На следующий день Серафима отправилась на семичасовом автобусе в районный городишко Грязь, в котором перед автовокзалом лежала гоголевская лужа в русскую распутицу: поздней осенью  и ранней  весной.  В городе Серафима опустила новые письма: одно в Японию, другое  президенту России. 

Спустя неделю начальнику милиции села Пряниково, позвонил глава  Грязи, который каким-то образом получил в руки письма Удомли. Он  приказал  разобраться со старухой, иначе  всех снимет  с должностей.

Наглодайкин выслушал приказания и решил отправиться к главе администрации села  – Принимайкину за помощью.

Принимайкин  и Наглодайкин выпили по стопарику и стали обсасывать  дело  Удомли.

- Слушай, а давай из бюджета села покроем крышу этой надоедливой Серафиме? – предложил Наглодайцев.

- Эх, от бюджета, мой друг, одни рожки да ножки остались. Нету денег, нету, - ответил печально Принимайкин.

- Что ж делать то? – вопрошал начальник милиции.

- Что, что, придется скидываться нам между собой, а в следующем году возместим свои убытки как всегда с лихвой, когда деньги из области поступят, - порешил глава сельсовета.

- Придется, - с кислой миной ответил Наглодайцев.

Через неделю Удомля жила под новой крышей, пила чай с вареньем и любимыми бубликами. Забыла она про письма, но не забыла про ужас землетрясения в Японии. Нет, нет, да приговаривала про себя: «Господи, спаси Ты и помилуй  неразумного Сунь Хунь и страну его с япошками -  старыми и малыми!»

  Миллион

 

- Боже милостливый!  Что это, Господи ты,  Боже мой,  на мою карту, куда приходит  пенсия, свалился миллион! Да как же такое может быть, откуда этот миллион упал, с потолка что ли?  Что это за ящик такой железный, что такую невообразимую цифру  мне показывает, -  сокрушалась вслух бабка Авдотья.

Банкомат после проделанной Авдотьей операции, выплюнул ее карту, но она решила обратно вставить ее и еще раз проверить, ибо не верила глазам своим. И во второй раз банкомат показал  невообразимую для нее сумму – миллион.

         «Что же делать то? Снять или не снять хотя бы сто тысяч рублей: на крышу новую, моя совсем прохудилась, на забор,  мой совсем почернел и того и гляди рухнет. Да кто крыть то будет или новый забор ставить, сыновей то у меня нет?   Вот телевизор и  очки новые, чтобы его смотреть, мне бы пригодились, а остальное дочке  оставила бы. Снять мне деньги, не снять, даже и не знаю? Вот задача то выдалась?» - ломала голову Авдотья, озираясь по сторонам,  но прохожих никого не было, кому охота  утром, да еще  в субботу  специально тащиться к   банкомату?

Банкомат в селе Толстовском стоял в сбербанке, работавшем и по субботам,  но сам он  оставался закрыт. 

         «Нет, что-то тут не то, снимешь, да и влетишь на еще больший грех, нет, помилуй меня Боже! Пойду-ка  я  к   Клаве, она от природы своей умная и мудрая, как сто китайцев, она то меня надоумит что и как делать», - порешила бабка Агафья и поплелась не спеша домой.

         - Здравствуй Клава! Я к тебе, помоги, а то моя голова просто кругом идет. Не знаю, что порешить то.

- Заходи, Авдотья, здравствуй, что случилось то? – удивленно, смотря из-под очков на соседку, произнесла Клава.

- Да пошла пенсию снять, а там стоит миллион вместо моих грошей кровных, что такое, ума не приложу?

- Какой миллион, на твоей карте миллион? Не может быть, как так миллион? - задавая вопросы то Авдотье, то самой себе,- рассуждала Клава.

Минут пять две старушки молча, смотрели друг на друга. Авдотья  достала и покрутила в руках эту самую карту, на которой оказался  миллион. Клава взяла ее из рук соседки и тоже повертела как на диковину заморскую, и отдала законной владелице.

- Надо было снят хоть сто тысяч, - вдруг неожиданно выпалила Клава, снимая очки и протирая их носовым платком, - разве ты за всю жизнь таких денег не заработала, да и государство бы наше не обеднело бы.

- Да, ты такая умная, вот иди и сними, а потом приедут судебные приставы и последние штаны  опишут и увезут вместе с ними и тебя, - в сердцах возражала Авдотья.

- И это правда, что ж тебе делать? Как подсказать то тебе, даже и не знаю. Ой, а давай я позвоню своей дочке моей в город, может она что дельное и разумное  скажет нам, дурам старым.

         - Да, и, правда, звони.

После звонка дочери Клава пришла  на кухню, где они сидели с Авдотьей, и начала:

- Моя Марина говорит, что деньги ни в коем случае снимать не нужно. В понедельник иди в сбербанк и там разбирайся насчет своего миллиона.

- А она права, я и забыла вовсе про банк, да и сегодня он будет до обеда работать, но я находилась, устала. В понедельник, как ты и говоришь, пойду,   ох, и устрою я там им разнос, - выдала Авдотья.

         В понедельник утром, как только открылся банк, она оказалась первой среди немногочисленных клиентов.

-  Здравствуйте, вот моя карточка, на ней  миллион пришел,  когда в воскресенье в банкомат ее вставляла. Что ж это такое получается, девушка, какой такой миллион, откуда? – на повышенных аккордах своего голоса говорила Авдотья.

- Здравствуйте, не волнуйтесь вы так, женщина, сейчас все посмотрим.  

Девушка взяла карту у Авдотьи, проделала с ней необходимые банковские операции, и, глядя на ожидающую беспокойную клиентку, сказала:

- Вы знаете, женщина, на вашей карте только пенсия и никакого миллиона нет.

- Как нет? - удивилась Авдотья,- вчера был, а сегодня  нету, сбежал за ночь что ли? Что же это такое, никаких нервов  не хватит! Что за выкрутасы такие выделывает этот самый банкомат, а теперь ваш компьютер?

- Возможно, произошел сбой системы, такое бывает, не волнуйтесь вы так, - мягко и обходительно успокаивала Авдотью  девушка.

- Ох, эти ваши компьютеры, мать вашу так, - разнося всех в пух и прах, чуть не выругалась всегда сдержанная  Авдотья, - смотреть лучше нужно, когда тыкаешь по клавишам, тогда не будет этих самых сбоев-набоев,-  заключила, будто доказала теорему растревоженная клиентка .

-  Извините еще раз нас за происшедшую ошибку, вы пенсию будете снимать? –  вежливо обратилась девушка.

- Да сниму уж, а то так вообще без денег останусь в следующий раз, не дай Бог, с вашими шутниками  компьютерами.

Через несколько минут девушка выдала Авдотья  пенсию, оказавшейся  ничтожной долей  того самого загадочного миллиона, который то ли был, то ли привиделся ей, будто во сне . Старуха пересчитала деньги,  положила их в кошелек и отправилась в магазин, где купила себе  печенье к чаю, чтобы заесть сладким кушаньем пересоленные приключения этих дней.

 

Приворот

 

В небольшом, но и не маленьком городишке, в захолустном и грязном, каких много разбросано по  России,   стояли домишки: одно и двух этажные, в них жили обычные русские  люди, что и водочку любят, и матом умеют обложить, и быль-небылицу о соседе сложить. Жили, работали, любили, разводились, детей рожали, ничего особенного и из ряда вон выходящего с ними как будто бы и не происходило. Жизнь городка шла  своим чередом, один день сменялся другим, и все они походили друг на друга, как братья-близнецы.(удавшееся или нет сравнение?)

В одном из неказистых домов жила семья Кулебякиных. Жену звали Василиса, мужа – Василий.  Жена работала на почте, а муж слесарничал в одной из мастерских при ремзаводе. Помаленьку жили, в силу своего ума и образования, вещизмом не страдали, обставлять стенками и мягкой мебелью дом не рвались,  на море или в иные заморские края  не ездили. Вечерами муж телевизор на диване смотрел, жена ужин готовила, дети во дворе играли или уроки делали, шалили, шумели, как и полагается детям. Иногда Василиса ворчала и пилила Василия, что, мол, пришел под мухой, а иной раз и он критиковал вторую половину за то, что щи пересолила, котлеты пережарила, и  постирать его брюки забыла. Так жизнь семьи изо дня в день и проходила, ничего примечательного она собой не представляла, шла своим неспешным образом, как циферблатные стрелки.

Наступила весна, распустился сад и яблони, груши, сливы у дома Кулебякиных  надели белые шали, будто нарядились для особого торжества. Расцвела особенно в это время Василиса, стала глазки подкрашивать и каждый день надевать на работу разные кофточки.

- Что это ты моя, ненаглядная, будто в невесты собираешься, так разряжаться то стала? - спросил однажды муж…..

- А просто весело мне, я ж еще молодая, кровь во мне играет, а ты на меня который месяц и не смотришь, да и спим мы как чужие уже год или два. Может, кому и я еще приглянусь, замуж позовут, что думаешь не брошу тебя, не уйду? – отвечала Василиса Василию, который от таких слов просто опешил.

Он с зимы стал часто на работе ночевать, говорил, будто две смены работает, много сломанной техники накопилось, так к лету надо всю починить.

- Да кто ж тебя с хвостами, с детьми возьмет то, эх, баба, глупая ты, говорят мозги у вас куриные, да так оно и есть.

- А у вас какие мозги, кобелиные? Разве плохо тебе живется, что ж ты налево стал ходить? У тебя дети, ребята, какой им пример то показываешь?

- На какое лево я стал ходить, я работаю, пашу можно сказать за двоих, ты что огород городишь, белены объелась что ли?

- Мне все известно, где и с кем ты там работаешь, люди у нас очень добрые все выложили как на духу, когда видели, как ты утром от Клавы уходил, шило в мешке не утаишь

- От какой такой Клавы? Не знаю я никакой Клавы, - врал и выкручивался Василий.

- Ладно, не знаешь, так и не знай, - вдруг остановилась Василиса и решила прервать ненужный разговор. Она была от природы хоть и острая на язык, но некоторой бабьей мудростью все же обладала. Не дала себе распалиться, решила прекратить ненужный спор, взяла себя в руки. Руганью и спорами все равно не поможешь в таком тонком житейском деле. Прихорошилась жена, взяла сумку и отправилась на работу.

 После работы Василиса решила пойти к бабке Марфутке, что разные травки знает, разные болезни и хвори вылечивает.

- Помоги, Марфутка, наше семейное житье-бытье стало по швам трещать. Василия к себе надо привязать, чтобы не ушел никуда от меня, а то боюсь я, останусь с двумя детьми одна, что делать то буду. 

- Да как же, милая моя, девка, я тебе помогу? Чем же я к тебе его привяжу, цепями что ли?

- У тебя ж травки разные, может быть, дашь мне какую, а я его напою и все у него пройдет, а, Марфутка?

Налила Марфутка чай с мятой, поставила Василисе, та выпила и успокоилась маленько.  Стала и Марфутка чай, угощенье поставила:  варенье, печенье, потом  разговоры бабские пошли, простые и житейские. Так за разговорами Василиса и успокоилась совсем, забыла о Василии, о его измене, повеселела и со спокойным сердцем пошла домой к детям и мужу.

Несколько дней Василиса жила радостная и веселая, будто забыла она измену Василия. Провожала и встречала с работы его с лаской, нежностью, даже целовала в щечку. Щи не пересаливала, котлеты не пережаривала, сама даже себе удивлялась, как так получается такое.

Как-то утром Василиса как обычно собиралась на работу, но почему-то радости в ее сердце не было, душа как-то волновалась, сжималась, словно от обиды, от грусти какой. Не могла понять Василиса что с ней такое, старалась как обычно улыбаться и радоваться, но улыбка получалась не настоящая, не искренняя.

- Что с тобой, Василиса, на тебе лица лица нет, вся какая-то тревожная, только не показываешь этого, - спросил муж.

- Не знаю что со мной, не знаю почему я такая, не могу понять, Вася, будто что-то во мне оборвалось, тревожит что-то, а что понять не могу.

- Да, дела…

Разошлись они по работам, так и не окончив разговор, ибо спешили оба, да и как его заканчивать никто не знал.

После обеда Василисе позвонили на работу и сообщили, что Василий лежит в больнице. На работе случилось ЧП, на него каким-то образом упала большая …деталь и задела позвоночник.

Василиса все бросила и помчалась в больницу. Врачи не обнадежили, они сказали правду:

- Ваш муж не будет теперь ходить, мужайтесь.

- Как не будет ходить, он же утром сам уходил на работу, - в слезах, не веря доктору говорила Василиса, - где он, доктор, пустите меня к нему, я хочу его видеть.

  - Чуть позже, он в операционной сейчас.

- Господи, сделай что-нибудь, за что же это, - молилась и плакала одновременно и вслух, не стесняясь проходящих медсестер,  Василиса.

У меня же двое детей, их поднимать и ставить на ноги нужно, что же это, Господи! Помоги, не оставь меня грешную!!!- причитала Василиса

- Выпейте воды, женщина, - протянув стакан с водой, сказала медсестра, - успокойтесь.

- Как же успокоится то, муж теперь инвалидом станет, а у нас двое детей, ой, беда, - опять заголосила Василиса, но потом вдруг что-то вспомнила, чуть не уронила недопитый стакан с водой, встала, вытерла слезы, одернула платье и опять села на стул. Она успокоилась и в голове ее пробежала мысль: «Неужели, Марфутка приворот какой совершила? С Василием эта беда после того как к ней я сходила случилась, ой, неужели? » От этой догадки сердце Василисы посидело, постарело и стало ей в эти самые минуты уже не тридцать лет, а все шестьдесят. «Вот значит как оно теперь, навсегда ко мне теперь Василий прикован будет, как и я к нему, словно на цепи мы теперь около одного дерева ходить станем, никто не сбежит и не порвет эту железную цепь».

  Громыхалова

 

Громыхалова работала в сельской больнице около четырех десятков лет.  Интересно, что на протяжении всех этих лет она не менялась. Зато менялась власть, эпоха, погода, времена года сменяли друг друга, приходили и уходили медсестры, врачи, больные, сама больница переезжала с места на место, разрушались и строились храмы, дороги, дома. Неизменной оставалась  Громыхалова:  женщина грузная, высокая и необъятная. Когда садилась Громыхалова на стул, то приходилось подставлять второй, чтобы поместилась ее природная конструкция.

Черты лица у Громыхаловой оставались мужескими,  словно на свет должен был родиться богатырь  Илья-муромец, даже после того, когда она превратилась из девушки в женщину и мать, родив трех мальчиков. Не смягчился голос, не занежилась кожа, не убавилась мускулатура.

В больницу Громыхалова приходила чуть свет. Находилась в кабинете в строго отведенные часы работы,  как послушный солдат на боевом посту.   Не дай Бог, кто-то из больных придет минутой позже положенного времени и постучится к ней в кабинет.

- Не принимаю, опоздал, вишь двенадцать уже, что телился то, с утра придти нельзя что ли? – громовым баритоном, будто  мужчина отвечала Громыхалова.  На что больной передергивался от страха,  забывал, зачем и приходил в больницу, ведь все вроде у него со всех боков живо и здорово.

Как-то в стареющую зиму, отбывающую последние дни февраля на земле, приковылял в больницу старик на одной ноге, вторая по колено ампутирована после войны. Пришел раненько, чтоб всех экзекуторов-медиков, как говорил он, обойти успеть.

Дали ему талончик к зубному, ждать очередь у которого пришлось около часа; поспать и похрапеть успел у дверей. Потом заглянул он к окулисту, что-то глаза у старого слабо видеть стали. Так от одного экзекутора-медика к другому и ходил, как по неделимой цепочке единого механизма. С жалобами на оставшуюся в живых  разбольную ногу заглянул старик от окулиста - к хирургу-юмористу:

-         Есть тут у меня способ лечения один, чтоб ты вовсю оставшуюся жизнь  и не мучился больше, - отвечал врач на жалобы больного.

-        Прошу вас, пропишите мне энто лечение, - попросил старик.

-        Да отрезать надо ногу твою, вот и конец всем болям-выворачиваниям придет, - сдерживая улыбку, ответил тот.

Старик стал нем, как рыба. Вышел он от хирурга, и решил домой отправиться, подальше  от таких юморных экзекуторов. Потом вспомнил старик, что к терапевту зайти ему бабка велела, так как кашляет он часто, вот и надо легкие послушать. Терапевтом оказалась Громыхалова.

-                    Можно зайти, - робко отрывая  дверь, спросил старик.

-                    Осталось пять минут до конца приема, если уложишься в них, то заходи, -   тяжелозвучно ответила Громыхалова.

-                    Да, да, я, да я, я, я уложусь, - стушевавшись, почти заикаясь от  удивления громкости звуков, вылетевших  из   женских уст, пролепетал старик.

Он вошел в кабинет, прошел к столу и сел.

-                    Пожалуйста, послушайте мне легкие, что-то кашель меня одолел,  зараза такая.

-                    Да, ты желтый весь, как песок, тебе анализы сдать нужно, а потом уж на прием приходить, - громыхая словами, которые приговором раздались в ушах старика, выдала Громыхалова.

-                    Как желтый? Я сегодня умывался… Не может быть..., - проглатывая окончания  говорил  старик…

-                    Да, не в том смысле, у тебя  кожа на лице желтая, - второй раз повторила, будто приговор Громыхалова.

-                    Да, да, вы, вы послушайте, я, я  недавно и кровь, и мочу сдавал, - опять чуть ли не заикаясь, протягивая дергающейся рукой свою историю болезни с анализами и всеми листочками-справками, промямлил старик.

-                    А ты на какой улице живешь? – спросила строго медсестра, перебиравшая бумажки, и сидевшая напротив Громыхаловой.

-                    На Водяной, дом двадцать два, - ответил старик.

-                    Он же не с вашего  участка, - сказала медсестра Громыхаловой.

-                    Ты к Горемычному должен на прием идти, он твой участок осматривает - смягчив голос, не вдаваясь в тонкости написанных каракулей на бумажках-справках, складывая скорее их в историю болезни старика, - порешила громко и четко  Громыхалова.

-                    Спасибо, что-то я старый оплошал, чуть ли не сгибаясь в три погибели, словно слуга на приеме у вельможи, - ответил старик, почти выпрыгивая на одной ноге из кабинета Громыхаловой.

Выходя на улицу, старик огляделся, глубоко вздохнул всеми наполовину прокуренными, но еще жившими  и функционирующими легкими, натянул старенькую шапку-ушанку и поковылял домой. В голове его все  постукивали слова-приговор  Громыхаловой: «желтый как песок». «На себя бы посмотрела» - улыбнувшись, не зло подумал старик про Громыхалову. и заспешил домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

Старик остановился на минуту, вздохнул, поднял вверх голову и увидел солнце, которое в этот момент   выглянуло из-под серых и толстых, как пуховики, облаков, закрасовалось и  завоображало, будто красна девица перед зеркалом  сияющим румянцем, золотыми одеждами, напоминая о приходе долгожданной весны;  легко и радостно стало у него на душе,  и  заспешил  домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                                    Наталия Орлова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

                                              

 

 

 

                                      В захолустье

 

                                        Рассказы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

 

 

                                     

 

В захолустье

 

   (Рассказы бабушки, Анны Андреевны Овчинниковой)

 

 

Карасиха

 

Захолустный городок или узловая станция – так принято  говорить о Р-ке  Р-ой области. В Р… в разные годы двадцатого века съехались жители  Подвислова, Поплевина, Чемодановки, и построились здесь  Карасевы и Недоглядовы, Петровы и Рыжовы, Пышкины и Беловы…

Через городок проходят поезда бишкековский, оренбургский, пензенский  и другие.  Теперь они не все останавливаются. У поездов местные бабульки продают пирожки с капустой,  картошку с солеными огурцами, грибочки сушеные.

Некоторые пассажирские, по старой привычке, тормозят  на узловой. Обычно - это бешкековский, с него торгуют арбузами, дынями, персиками, абрикосами – всем тем, чем средняя полоса России обделена.

В этом городке происходят с людьми интересные случаи. Конечно, здесь живут  не  персонажи Островского и не жители Диканьки, ибо  век-то на дворе, Слава Богу, не девятнадцатый! В стольном граде на мерсах и ягуарах разъезжают  новые и старые русочи.

И все же… 

Жила в Р… семья – Карасевых. Жена - статная и высокая, коса толстая, а глаза, что вишни – наливные, карие. Муж –  мал ростом, да удал был. Огород пахал, на работу ходил, дрова колол, газового отопления в их доме еще не было.

Прожили Карасевы в счастье недолго. Муж запил горькую, да и стал над женой издеваться.  Приходит с работы домой, а служил он мясником на  мясокомбинате. В городке захолустном и такой заводишка в годы совка работал. Потом мясной комбинат закрылся, так как скот весь  сошел на нет в округе.

Так вот, придет муж с работы и начинает пилить свою жену: то она щи не досолила, то котлеты пережарила, то дом не натопила.

Так и пошло, и поехало. Будто-то кто-то разжигал  мужа, в доме -  прибрано и ладно, так нет же,  все ему не по нутру жилось. 

В один из дней жена чистила  дымоход, чтобы  печку к зиме подготовить. Мужа ждать не стала, сама решила управиться. Фартук надела черный - для такого дела самый подходящий; взяла нужное приспособление, да и полезла. Чистила она чистила, как тут вдруг муж родной вернулся с работы. И стал опять искать, к чему бы придраться, за что  жену попилить, будто черти его разжигали коленным железом.

-         Что ты, золу всю не отнесла на огород, а?  Опять, дрянь паршивая, все шиворот-навыворот сделала! – взбесился муж.

Жена в ответ ни слова. Молчит, как в рот воды набрала.

Слушала она, слушала, да не выдержала  в этот раз  мужниных   слов бранных. Все в ее женской и тонкой душе встрепенулось, перевернулось и взбунтовалось. Дочистила она дымоход, и побежала, куда глаза глядят. Бежит жена на всех порах, лицо в саже, из глаз-вишен слезы льются в три ручья, коса расплелась, фартук  задрался.

Бежит, торопится, а навстречу ей  идет  старушка соседская:  низенькая, маленькая, фигуркой худенькая, будто девочка. Только седые зачесанные в пучок волосы намекают на ее возраст.

-         Здравствуй, Карасева!  - улыбнувшись, сказала она бежавшей навстречу женщине.

Та остановилась, хотя не сразу разглядела соседку, от слез в глазах все расплывалось да двоилось.

-         Здравствуй, - еле слышно произнесла запыхавшаяся от бега женщина.

-         Куда собралась-то? – спросила, удивленная внешним видом Карасихи, старушка.

-         Да, муж опять ругается, орет, я и решила под поезд броситься, житья от него нету! Все ему не так, не эдак.

-         Под поезд?! Да ты в саже вся, грязная  одежда на тебе, фартук вот снять забыла. Как же так-то умирать, ты умойся пойди, а потом и под поезд не стыдно бросаться, - посоветовала худенькая старушка.

Карасиха вдруг ото сна очнулась. Дотронулась руками до лица: и руки, и лицо в саже оказались,  посмотрела на фартук - грязный, и обратно повернула.

Прибежала она домой, и умываться стала из рукомойника, что на кухне за печкой висел. Мужа нигде не было, словно след простыл.   

Переоделась Карасиха, фартук грязный в стирку положила. Потом чайку себе налила крепкого, варенье достала  прошлогодние - села вечерять. Попыталась Карасиха вспомнить, что куда-то она собиралась сходить, но вот зачем -  забыла. Так и осталась дома: допила чай, ужин разогрела и мужа села возле окошка дожидаться да носки ему штопать.

 

 

Параскева        

  Воскресенье. В церкви у железной дороги, что в городке Р…  идет Литургия. Прихожан на пальцах можно сосчитать. Стоят и сидят на лавках  бабульки, крестятся, иногда перешептываются между собой. Где ж им еще поговорить? На огороде раком или на четвереньках стоять приходится, чтоб  картошку прополоть, от жуков избавить, выкопать. На  лавках у дома летом не посидишь – пора огородная. Вечером  только можно выйти да лясы с соседкой поточить, если от усталости с ног не валишься. В церкви пошептаться – святое дело, Бог все слышит: и молитвы, и беседы наши  земные, суетные.  Заходят в церковь молодые женщины, девушки. Кто свечку за здравие ставит,  кто молебен заказывает.

Батюшка ведет службу основательно, красивым баритоном четко и справно поет молитвы, выходит из алтаря и кадит по храму несколько раз за службу. Помогает ему сын лет десяти: невысокий, рыженький в веснушках парнишка, всегда  улыбчивый и открытый всему миру добротой и наивностью, присущей ребенку.

По церкви идет благоухание ладана и горящих свечей.   На клиросе певчие начали «Верую …» и прихожане запели следом. От этой молитвы недалеко и до «Отче наш…», а там и причастие подойдет.

В это воскресенье не было особого праздника или поста, поэтому причастников оказалось немного. Несколько старушек и два ребенка грудного возраста.

Среди  старушек  ждала причастие Параскева - грузная и необъятная женщина, которая давно страдала болезнью ног. Шла она всегда не спеша,  с боку на бок переваливаясь, напоминая кадушку на ногах. Иногда казалось, будто может она упасть, но не падала Параскева. Земля ее крепко держала.

         Занемогла она перед  воскресеньем, одолели ее суставы, запсиховали ее ноги,  да и решила причаститься. «Вдруг, душу скоро Богу отдам, как же без причастия то? Надо туда идти светлой и чистой совестью», - так рассуждала Параскева перед походом в церковь.          Священник вышел с чашей из алтаря, и стал произносить молитвы, а готовые к причастию уже ждали и стояли друг за дружкой, скрестив на груди руки.

         Как твое имя? – спросил священник подходящую к чаше Параскеву.

Молчание. Параскева забыла про все на свете: очистилось ее сознание вместе с душой. Напрягла она память и стала думать.

В эти несколько секунд лоб ее  превращался от напряжения мыслительной деятельности то в гармошку, то разглаживался, становясь похожим на чистый лист бумаги. Думала, думала Параскева, да и выпалила, открыв рот:

-         Марфа.

Священник причастил женщину, она поцеловала чашу и отошла к столику, где взяла кусочки антидора и  запила их теплотой.

После чего Параскева, раскачиваясь с боку на бок, пошла и села на лавку, да так, что та немного скрипнула. Через несколько минут она встала, словно оса ужалила ее в мягкое место,   руками  схватила себя за голову, приговаривая вслух:

-         О, Господи, Боже святый, ой, память моя дырявая,  Марфа – это ж сестра моя, а я то Параскева с рождения. Как же это, ведь я имя  не свое перед чашей сказала, ой, что же делать то!

Старушки, сидевшие рядом удивленно, сочувственно, но с улыбкой на лицах смотрели на Параскеву.

Служба шла к  завершению.

Священник вынес крест, к которому  стали подходить все оставшиеся в храме прихожане. Настала очередь и Параскевы.

         Не выдержала она, и сказала батюшке о том, что произнесла  не свое имя перед чашей. Священник перекрестил Параскеву и произнес:

-         Господь всех нас видит и знает, иди с Богом,  Параскева.

 Параскева поцеловала крест и вышла из церкви, переваливаясь из стороны в сторону.

Легко грузной женщине стало на душе, хоть и ныли  при ходьбе ее тяжелые от болезни ноги, словно по пуду каждая.

 

                                               Околупова

 

Околупова последние годы жила совершенно одна. Деревянный дом ее гнил изнутри.   Снаружи он был неприглядного черного вида. Забор, окружавший небольшую усадьбу вместе с домом, стал  валиться к соседям  и тоже гнить. Вдоль него росли еще оставшиеся вишни, словно  покрывалом из белого цвета весной укрывали они неприглядный дом Околуповой. Огород был запущен до предела. Вместо картошки, моркови, лука, капусты рос бурьян из мокрицы и осоки.

         Почему так произошло с Околуповой, неизвестно. Может, лень ее взяла, может, грусть-тоска напала, что всякое желание жить и бороться отбила, как когда-то у Обломова.  

Муж ее давно умер, сын спился и тоже ушел на тот свет, а дочка с внуком проживала в столице. Околупову она навещала, да только редко.

         Приходили к Околуповой соседи, приносили еду, жалели несчастную. Только  не могли они помочь Околуповой. На соседей  болезни разные напали или старость немощная подкралась. Самим им, то  дети, то внучата помогали.

-         Что ж ты не выходишь на улицу то, Околупова, - спросила как-то соседка Маша, которая принесла ей жареной картошки с квашеной капустой.

-         Да зачем мне выходить, на улице холодно, - ответила Околупова и стала быстро есть, словно торопилась куда-то.

Маша ушла домой. Следующий день  Околупова опять дома   просидела. Так прошло несколько дней, а она все не показывала носа на улицу.

Соседка Маша  заволновалась, потому что приметила: Околупова из дома три дня  или чуть более не выходит.

Пошла Маша к Околуповой. Заходит и кричит громко, чтоб  хозяйка услышала:

-         Соседка, ты где?

Никто ей не ответил. С террасы  зашла Маша в дом, прошла в в сырую, пахнущую плесенью комнату, где и увидела Околупову.  В старом платье, в лохмотьях, в драной шубе и шапке лежала она на старой железной кровати, и только мыши туда - сюда возле тела сновали.

Отпевали Околупову в местной церкви Рождества Богородицы. Приехала дочь из Москвы с внуком. Только не узнала она лежащую в гробу мать: переродилась она из седой, худой,  морщинистой старухи в молодую женщину, красивую, улыбающуюся  прощавшимся с ней нескольким соседям, дочери и внуку.

          

                                              

Непоседливая

«О безумный человече, доколе углебаеши, яко пчела, собирающе богатство твое…» Православный молитвослов.

        

 

         Непоседливой перевалило за восьмой десяток, но возраст в делах житейских  не помеха. Свет покажется в ее окне,  она и встает,  кряхтя и охая от болей разных в суставах. Разомнет косточки, приберет седые волосы в платок, да и в магазин бежит, завтрак готовит, носки штопает. Юркая и шустрая она с утра до вечера крутилась как белка в колесе.

В огородную пору  на своем приусадебном участке с первыми петухами над грядками стоит. Со стороны может показаться, что  заклинания особенные, огородно-посевные произносит над огурцами и морковкой, а она  только полит, поливает, окучивает, сажает, пересаживает, с сорной травой-муравой борется, а иногда  с каждым цветком-красавцем разговаривает.

         В обед  не видно Непоседливую. Спит или огурцы  солит в деревянном доме, что куплен  при советах -  лет тридцать с хорошим аршином назад.

В те годы молодая, статная, светловолосая и остроглазая Непоседливая переехала с мужем и первым ребенком  жить   из   казахстанского городка  в Подмосковье, дабы быть при работе и деньгах, а, значит, всегда с куском. В годы войны и в далеком Казахстане голодно жилось Непоседливой, поэтому и пеклась каждый божий день о хлебе насущном. В Подмосковье поначалу  жили они  в общежитии, потом квартиру получили, но  и домик прикупили с огородиком, чтобы грядки под лук, морковку, укроп и ягодку разную разводить. Непоседливая в земле возилась  до самозабвения, хлебом ее не корми, дай только прорыхлить да прополоть грядки любимые, дорогие. 

 Родились в Подмосковном городке у Непоседливой   двое детей, а потом и внуки появилась. Выросли дети, внуки и разъехались все по городам-громадам: кто в Москву, кто в Питер укатил. Старшая дочь никуда не уехала,  в Подмосковье замуж вышла, да так и обосновалась здесь жить. 

В один из дней огородной страды Непоседливая  как обычно пришла в загородный дом, как только  рассвело. Муж, не любивший  огород, остался досматривать один из снов на любимом горбатом от изношенности диване в городской квартире. Накануне он обещал жене, что придет  помочь часам к десяти. Непоседливая, что каждодневно и в день по несколько раз с отдыхом на завтрак, обед и ужин  пилила мужа, как пила электрическая, на этот раз не возражала.

У нее в голове давно созревал стратегический план по захвату одной территории, который не одну ночь не давал уснуть Непоседливой и рождал непревзойденные ходы, как в шахматной игре. В последнее время жаловалась она мужу, что мал их огород с садом, что, дескать,   прикупить бы землицы то, на  которую  год от года растет прейскурант.

Непоседливую никто не слушал, всерьез не принимал ее речений: ни дети, ни внуки, ни муж родной. Думали: «Пусть бабуська наша пофантазирует, зачем перечить и мечты светлые обуздывать, ими и живет человек в наши дни».

  Дети давно имели по одной или две квартиры в Москве, внуки благополучно учились и заканчивали школы, институты. Никто ни в чем не нуждался, денег  хватало и на учебу, и на развлечения, и на отдых (летали и на Мальдивы, и на Шри-Ланку). Суетилась и беспокоилась одна неуемная Непоседливая, выстраивая комбинации,  покруче самого Остапа Бендера.

В очередной приход на огород она вдруг нечаянно обратила внимание на бесхозный соседний участок с плохеньким домом в два окна.

«Что-то давно не видно хозяев, где ж они,  непутевые?»,- подумала про себя Непоседливая и в сотый раз, склонившись над грядкой, стала  продергивать морковку. Потом выпрямилась, в спине что-то хрустнуло, звякнуло, но она не поняла, разогнулась, согнулась, опять выпрямилась и в очередной раз прищуренными, хитренькими глазками посмотрела на соседнюю заманчивую территорию. «И вчера их не было, и на прошлой неделе; да, давненько я их не встречала. Вон и бурьян  совсем заполонил огород, словно лес низкорослый распространился и раскинулся, того и гляди, дом зарастет и покроется ветошью и зеленью…, как же это они? Руки, ноги и мозги не из тех мест растут что ль?»,- не унималась мысль-егоза Непоседливой.

«Надо с этим участком что-то делать, а что если…», - оборвалась вдруг мысль, скрывшись, словно стрекоза за соседним листом подорожника, ибо на горизонте показался муж. Шел вразвалочку, лениво и неспешно, словно растягивал время, пытаясь удлинить минуты отдыха.   

Муж Непоседливой не любил копаться в земле, поливать, рыхлить, полоть всю эту листообразную ботву, посаженную женой-колготихой. Избегал и убегал, скрывался и шифровался, как мог, от ценных указаний  или, как сокращенно говорят,  ЦУ   Непоседливой.

- Старый, что-то я наших соседей нерадивых, прости Господи,  давно не видела? Ты их не встречал, когда без меня здесь бездельничал, а? – открыла рот Непоседливая, когда муж  зашел на участок, основательно оглядев сад,  и присаживаясь на ступеньках дома отдохнуть, будто корабль зашедший в порт и бросивший  якорь в воду.

- Дай отдышаться то, старая, - ответил он, добавляя через минуту,- да, давненько я не встречал соседей и в городе не видел. Может, уехали куда, да и Бог с ними. Нам то они и когда приходили не мешали, словно невидимки спускались с небес.  

На том и оборвался разговор, как нитка при вязании. Муж  своим делом увлекся, а Непоседливая пошла готовить стол к обеду, но жила, терзала и разъедала мысль-егоза о соседской территории и  ее будущем стареющую голову.

После обеда решили отдохнуть маленько, потом  на огород вышли и пока солнце не село отдыхать, тоже не  присаживались. С  приходом сумерек, муж поплелся усталый в городскую квартиру, а Непоседливая решила заночевать в доме, потому что утром следующего дня задумала воплотить комбинацию в жизнь.

На следующий день муж, придя на огород, увидел следующую картину: .    Соседний дом оказался в глубине их приусадебного участка, забор  соседский отодвинут настолько, на сколько оказалось возможно захватить и огородить, присоединить позабытый и зарастающий участок к своему, таким образом, удвоенному и расширенному до пределов мечтаний старухи.

Непоседливая с двойным энтузиазмом, согнувшись  в три погибели, выдергивала сор на присоединенной территории, время от времени, разгибаясь, издавая скрип стареющими суставами, похожий на скрип деревянной телеги, и осматривая свой удвоившийся участок внимательно, как полководец вверенные ему войска.

-  Ты что старая, совсем ополоумела? Мало тебе своих грядок, так ты на чужие забрела-залезла? – Войдя в сад,  закричал пораженный муж.

-    Да там лес из репьев да крапивы стоял, дом, словно гнилой зуб, раскалывался и изнутри стал гнить и чернеть, сто лет никто не захаживал на участок, что ж добру-земле то пропадать? – взъерошилась, взбунтовалась, взвинтилась и натянулась, как струна,  Непоседливая.

- А ну, сейчас же верни дом на место, безумная женщина, пока тебе за такое самоуправство по шапке не накостыляли! –  грозой разродившись,  скомандовал муж.

 - Пока не поздно, поставь дом на место! – прогремел во второй раз мужской разум.

- Да иду я,  уже иду, расшумелся,  только руки помою вот,  - окуная в бочку с водой грязные от прополки руки, повиновалась Непоседливая.

Через полчала к их приусадебному участку прикатил кран, а следом прибежала Непоседливая. Длинная и могучая рука техники схватила и   подцепила соседский дом (на высоте  он оказался  крохотный и легкий, словно  из папье-маше), и вернула на обетованную  землю. Затем таким же образом на своем месте оказался и забор.

Кран развернулся, сложил могучую руку, и покатил восвояси. Непоседливая  посмотрела на соседний участок и слезу пустила. В этот момент лицо ее искажалось от великой потери-утраты. Все в ней сжалось, перевернулось, опустилось, содрогнулось. Непоседливая стояла разочарованная и потухшая, словно у нее отняли то, ради чего несколько ночей стрекотала мысль-егоза, и жила, кипела энергией безобидная стяжательница земных благ  Непоседливая.

 

Удомля

        

В старинном селе со сладким названием  Пряниково  заневестилось утро,  и поколесил-покатил  новый день для четырех тысяч  жителей.

На одной из улиц в скромном  доме со старой,   местами худой, дырявой и  покосившейся крышей, словно шляпка у гриба,  жила   бабушка, старушка  -  Серафима  Удомля.

  Встала она в этот день  не рано и не в обед, умылась, надела халат, жилетку на пуху и села чаи попивать. Тут же, на столе стояли   варенье и бублики, но вкус белых, немного зачерствевших и загрубевших бубликов,  отличался от  вкуса  бубликов из   детства  -  пахучих, мягких, сладких.

Чуть позже Серафима включила черно-белый ящик и стала смотреть новости, где показывали чрезвычайное происшествие в Японии. В Тихом океане случилось землетрясение, превратившееся в   страшное цунами. Дома по мановению ока одним махом волна забирала и уносила в пучину  морскую.  Стихия стерла, как ластиком, прибрежный город  Рикудзэн-Таката. По всему побережью  вспыхивали, как спички в руках виртуоза,  пожары.  Горящие языки  пламени  безжалостно уничтожали  постройки японцев

В это же время в океане образовался  прожорливый, крутящийся водоворот, похожий своей протяженностью на прямую кишку, который унес в бездну океана корабль со ста пассажирами.

Произошло возгорание и выброс радиации в малых дозах из атомной АЭС – одной из двадцати пяти крупнейших в мире.

 - Батюшки, Свят, помилуй нас Господи,  никак конец света близится, чего же это твориться то? – вскрикнула, возмутившись, бабушка Серафима.

«Говорят, что японцы умная и продвинутая нация, а вот, глядит ка, построили на своем островке такую мощную дуру-станцию атомную, что взорвется и взлетит на воздух вся их маленькая страна со всеми ее нано-ноно-потрахами  и скоростными телегами. Ничему их Хиросима не научила! Остров с ноготок,   японцев много, словно муравьев в муравейнике. Так же как муравьи, эти самые узкоглазые и круглолицые японцы снуют да снуют, копошатся  чего-то, все им мало. Эх, беда, да и только!»  - рыхлили, боронили мысли душу  Серафимы Удомли.

 Досмотрела она новости, взяла  листок чистой бумаги, ручку нашла и села писать письмо.

«Уважаемый премьер-министр Сунь Хунь, здравствуйте! 

Вы пошто понаделали у себя в Японии станций энтих, которые атом жрут и энергию людям дают, а потом этот атом  взрывается и губит, бьет по живому всему: люду мирскому, тварям морским, природе-матушке ?!

Зачем возводить такие чудовищные предприятия на вашем острове-государстве?

Непутевый, некудышный вы правитель, Сунь Хунь!

Остров свой беречь надо, вы ж на нем живете, детей рожаете, а вы станции строите там, да страсть какие станции! Забыли наш Чернобыль что ль, или  два своих  погибших городка с  перстенек:   Хиросиму и Нагасаки? 

Вашу  землю там, в море  колышет, сдвигает,  дно морское вздымается и   ходуном ходит, а вы строите, возводите, как стога сена в пору сенокосную, ваши станции, что потом по швам рвутся и яд выпускают, как змеи, от трясения энтого.

Вашего городка Таката уже нет на месте, все! Ушел он в иные миры!   Унесло его как бумажный кораблик  в океан. Вот вам картинка наглядная, сегодняшняя.

         Вашему острову-государству разумно действовать, может быть, в большей степени  развивать туризм и  бизнес с Россией, ибо мы недалеко от вас находимся и иной какой, более безопасный метод искать для отопления. Но атом – это беда, беда всего люда!

         Доберусь я до вас, если не примете мер, если не станете жить в ладу с природой - матушкой. Запомните,   напишу  в ООН, чтобы там нашли на вас управу!!!

Серафима Удомля, 11 марта 2011 г., село Пряниковое»

 Письмо Удомля запечатала в конверт и  отнесла на почту. На конверте она указала адрес: Япония, премьер-министру Сунь Хунь.

На почте удивилась ее письму работавшая там много лет  Марфа Притихшая. Она, молча, взяла у Удомли конверт, ответив:

- Не волнуйся, Серафима, твое письмо завтра  уйдет в Японию. И улыбнулась немного, чего бабушка  не увидела, ибо пошла к входной двери.

На следующий день письмо Удомли лежало в милиции. Притихшая Марфа не отослала его, а распечатала и прочитала. Она чуть не описалась  от смеха. Запечатав обратно письмо, Марфа,  недолго думая, отнесла послание-наказ Серафимы   в милицию.

Через неделю или две Удомля написала повторное письмо, но уже нашему президенту, ибо узнала, что, то ли  в Ярославской, то ли в Ростовской области идет ходом строительство новой АЭС.  И опять Притихшая сдала его, как мошенника и дебошира,  в милицию.

Удомлю вызвал сам  начальник - по прозвищу Доильник и по фамилии Наглодайкин.

Посмотрел   Наглодайкин  на старуху и сказал:

-  Серафима, ты, что ж это письма такие пишешь?

- Сейчас у нас что на улице стоит, начальник? – улыбнувшись  и сощурив проницательно-добрые и смеющиеся глаза,  спросила Удомля.

- Как что, весна! – лихо и  по-командирски ответил  Наглодайкин.

- Нет, у нас демократия и свобода слова, вот и можно все, что застряло-зазанозилось  в душе говорить,  писать, кричать. И  пишу я, кажись,  не вам. У вас снега зимой не выпросишь, не то, что крышу покрыть наново.

Покраснел и смутился Наглодайкин. «И в самом деле – демократия, будь она не ладна! Но если такое письмо дойдет до самого президента, нам по шапке дадут. Что ж делать то? Как присмирить и образумить старуху?» - засвербило   в  Наглодайкине.

- Ладно, отпускаю тебя, ступай домой, - сказал он.

- Бывай начальник, опять улыбнувшись, -  попрощалась Удомля.

На следующий день Серафима отправилась на семичасовом автобусе в районный городишко Грязь, в котором перед автовокзалом лежала гоголевская лужа в русскую распутицу: поздней осенью  и ранней  весной.  В городе Серафима опустила новые письма: одно в Японию, другое  президенту России. 

Спустя неделю начальнику милиции села Пряниково, позвонил глава  Грязи, который каким-то образом получил в руки письма Удомли. Он  приказал  разобраться со старухой, иначе  всех снимет  с должностей.

Наглодайкин выслушал приказания и решил отправиться к главе администрации села  – Принимайкину за помощью.

Принимайкин  и Наглодайкин выпили по стопарику и стали обсасывать  дело  Удомли.

- Слушай, а давай из бюджета села покроем крышу этой надоедливой Серафиме? – предложил Наглодайцев.

- Эх, от бюджета, мой друг, одни рожки да ножки остались. Нету денег, нету, - ответил печально Принимайкин.

- Что ж делать то? – вопрошал начальник милиции.

- Что, что, придется скидываться нам между собой, а в следующем году возместим свои убытки как всегда с лихвой, когда деньги из области поступят, - порешил глава сельсовета.

- Придется, - с кислой миной ответил Наглодайцев.

Через неделю Удомля жила под новой крышей, пила чай с вареньем и любимыми бубликами. Забыла она про письма, но не забыла про ужас землетрясения в Японии. Нет, нет, да приговаривала про себя: «Господи, спаси Ты и помилуй  неразумного Сунь Хунь и страну его с япошками -  старыми и малыми!»

  Миллион

 

- Боже милостливый!  Что это, Господи ты,  Боже мой,  на мою карту, куда приходит  пенсия, свалился миллион! Да как же такое может быть, откуда этот миллион упал, с потолка что ли?  Что это за ящик такой железный, что такую невообразимую цифру  мне показывает, -  сокрушалась вслух бабка Авдотья.

Банкомат после проделанной Авдотьей операции, выплюнул ее карту, но она решила обратно вставить ее и еще раз проверить, ибо не верила глазам своим. И во второй раз банкомат показал  невообразимую для нее сумму – миллион.

         «Что же делать то? Снять или не снять хотя бы сто тысяч рублей: на крышу новую, моя совсем прохудилась, на забор,  мой совсем почернел и того и гляди рухнет. Да кто крыть то будет или новый забор ставить, сыновей то у меня нет?   Вот телевизор и  очки новые, чтобы его смотреть, мне бы пригодились, а остальное дочке  оставила бы. Снять мне деньги, не снять, даже и не знаю? Вот задача то выдалась?» - ломала голову Авдотья, озираясь по сторонам,  но прохожих никого не было, кому охота  утром, да еще  в субботу  специально тащиться к   банкомату?

Банкомат в селе Толстовском стоял в сбербанке, работавшем и по субботам,  но сам он  оставался закрыт. 

         «Нет, что-то тут не то, снимешь, да и влетишь на еще больший грех, нет, помилуй меня Боже! Пойду-ка  я  к   Клаве, она от природы своей умная и мудрая, как сто китайцев, она то меня надоумит что и как делать», - порешила бабка Агафья и поплелась не спеша домой.

         - Здравствуй Клава! Я к тебе, помоги, а то моя голова просто кругом идет. Не знаю, что порешить то.

- Заходи, Авдотья, здравствуй, что случилось то? – удивленно, смотря из-под очков на соседку, произнесла Клава.

- Да пошла пенсию снять, а там стоит миллион вместо моих грошей кровных, что такое, ума не приложу?

- Какой миллион, на твоей карте миллион? Не может быть, как так миллион? - задавая вопросы то Авдотье, то самой себе,- рассуждала Клава.

Минут пять две старушки молча, смотрели друг на друга. Авдотья  достала и покрутила в руках эту самую карту, на которой оказался  миллион. Клава взяла ее из рук соседки и тоже повертела как на диковину заморскую, и отдала законной владелице.

- Надо было снят хоть сто тысяч, - вдруг неожиданно выпалила Клава, снимая очки и протирая их носовым платком, - разве ты за всю жизнь таких денег не заработала, да и государство бы наше не обеднело бы.

- Да, ты такая умная, вот иди и сними, а потом приедут судебные приставы и последние штаны  опишут и увезут вместе с ними и тебя, - в сердцах возражала Авдотья.

- И это правда, что ж тебе делать? Как подсказать то тебе, даже и не знаю. Ой, а давай я позвоню своей дочке моей в город, может она что дельное и разумное  скажет нам, дурам старым.

         - Да, и, правда, звони.

После звонка дочери Клава пришла  на кухню, где они сидели с Авдотьей, и начала:

- Моя Марина говорит, что деньги ни в коем случае снимать не нужно. В понедельник иди в сбербанк и там разбирайся насчет своего миллиона.

- А она права, я и забыла вовсе про банк, да и сегодня он будет до обеда работать, но я находилась, устала. В понедельник, как ты и говоришь, пойду,   ох, и устрою я там им разнос, - выдала Авдотья.

         В понедельник утром, как только открылся банк, она оказалась первой среди немногочисленных клиентов.

-  Здравствуйте, вот моя карточка, на ней  миллион пришел,  когда в воскресенье в банкомат ее вставляла. Что ж это такое получается, девушка, какой такой миллион, откуда? – на повышенных аккордах своего голоса говорила Авдотья.

- Здравствуйте, не волнуйтесь вы так, женщина, сейчас все посмотрим.  

Девушка взяла карту у Авдотьи, проделала с ней необходимые банковские операции, и, глядя на ожидающую беспокойную клиентку, сказала:

- Вы знаете, женщина, на вашей карте только пенсия и никакого миллиона нет.

- Как нет? - удивилась Авдотья,- вчера был, а сегодня  нету, сбежал за ночь что ли? Что же это такое, никаких нервов  не хватит! Что за выкрутасы такие выделывает этот самый банкомат, а теперь ваш компьютер?

- Возможно, произошел сбой системы, такое бывает, не волнуйтесь вы так, - мягко и обходительно успокаивала Авдотью  девушка.

- Ох, эти ваши компьютеры, мать вашу так, - разнося всех в пух и прах, чуть не выругалась всегда сдержанная  Авдотья, - смотреть лучше нужно, когда тыкаешь по клавишам, тогда не будет этих самых сбоев-набоев,-  заключила, будто доказала теорему растревоженная клиентка .

-  Извините еще раз нас за происшедшую ошибку, вы пенсию будете снимать? –  вежливо обратилась девушка.

- Да сниму уж, а то так вообще без денег останусь в следующий раз, не дай Бог, с вашими шутниками  компьютерами.

Через несколько минут девушка выдала Авдотья  пенсию, оказавшейся  ничтожной долей  того самого загадочного миллиона, который то ли был, то ли привиделся ей, будто во сне . Старуха пересчитала деньги,  положила их в кошелек и отправилась в магазин, где купила себе  печенье к чаю, чтобы заесть сладким кушаньем пересоленные приключения этих дней.

 

Приворот

 

В небольшом, но и не маленьком городишке, в захолустном и грязном, каких много разбросано по  России,   стояли домишки: одно и двух этажные, в них жили обычные русские  люди, что и водочку любят, и матом умеют обложить, и быль-небылицу о соседе сложить. Жили, работали, любили, разводились, детей рожали, ничего особенного и из ряда вон выходящего с ними как будто бы и не происходило. Жизнь городка шла  своим чередом, один день сменялся другим, и все они походили друг на друга, как братья-близнецы.(удавшееся или нет сравнение?)

В одном из неказистых домов жила семья Кулебякиных. Жену звали Василиса, мужа – Василий.  Жена работала на почте, а муж слесарничал в одной из мастерских при ремзаводе. Помаленьку жили, в силу своего ума и образования, вещизмом не страдали, обставлять стенками и мягкой мебелью дом не рвались,  на море или в иные заморские края  не ездили. Вечерами муж телевизор на диване смотрел, жена ужин готовила, дети во дворе играли или уроки делали, шалили, шумели, как и полагается детям. Иногда Василиса ворчала и пилила Василия, что, мол, пришел под мухой, а иной раз и он критиковал вторую половину за то, что щи пересолила, котлеты пережарила, и  постирать его брюки забыла. Так жизнь семьи изо дня в день и проходила, ничего примечательного она собой не представляла, шла своим неспешным образом, как циферблатные стрелки.

Наступила весна, распустился сад и яблони, груши, сливы у дома Кулебякиных  надели белые шали, будто нарядились для особого торжества. Расцвела особенно в это время Василиса, стала глазки подкрашивать и каждый день надевать на работу разные кофточки.

- Что это ты моя, ненаглядная, будто в невесты собираешься, так разряжаться то стала? - спросил однажды муж…..

- А просто весело мне, я ж еще молодая, кровь во мне играет, а ты на меня который месяц и не смотришь, да и спим мы как чужие уже год или два. Может, кому и я еще приглянусь, замуж позовут, что думаешь не брошу тебя, не уйду? – отвечала Василиса Василию, который от таких слов просто опешил.

Он с зимы стал часто на работе ночевать, говорил, будто две смены работает, много сломанной техники накопилось, так к лету надо всю починить.

- Да кто ж тебя с хвостами, с детьми возьмет то, эх, баба, глупая ты, говорят мозги у вас куриные, да так оно и есть.

- А у вас какие мозги, кобелиные? Разве плохо тебе живется, что ж ты налево стал ходить? У тебя дети, ребята, какой им пример то показываешь?

- На какое лево я стал ходить, я работаю, пашу можно сказать за двоих, ты что огород городишь, белены объелась что ли?

- Мне все известно, где и с кем ты там работаешь, люди у нас очень добрые все выложили как на духу, когда видели, как ты утром от Клавы уходил, шило в мешке не утаишь

- От какой такой Клавы? Не знаю я никакой Клавы, - врал и выкручивался Василий.

- Ладно, не знаешь, так и не знай, - вдруг остановилась Василиса и решила прервать ненужный разговор. Она была от природы хоть и острая на язык, но некоторой бабьей мудростью все же обладала. Не дала себе распалиться, решила прекратить ненужный спор, взяла себя в руки. Руганью и спорами все равно не поможешь в таком тонком житейском деле. Прихорошилась жена, взяла сумку и отправилась на работу.

 После работы Василиса решила пойти к бабке Марфутке, что разные травки знает, разные болезни и хвори вылечивает.

- Помоги, Марфутка, наше семейное житье-бытье стало по швам трещать. Василия к себе надо привязать, чтобы не ушел никуда от меня, а то боюсь я, останусь с двумя детьми одна, что делать то буду. 

- Да как же, милая моя, девка, я тебе помогу? Чем же я к тебе его привяжу, цепями что ли?

- У тебя ж травки разные, может быть, дашь мне какую, а я его напою и все у него пройдет, а, Марфутка?

Налила Марфутка чай с мятой, поставила Василисе, та выпила и успокоилась маленько.  Стала и Марфутка чай, угощенье поставила:  варенье, печенье, потом  разговоры бабские пошли, простые и житейские. Так за разговорами Василиса и успокоилась совсем, забыла о Василии, о его измене, повеселела и со спокойным сердцем пошла домой к детям и мужу.

Несколько дней Василиса жила радостная и веселая, будто забыла она измену Василия. Провожала и встречала с работы его с лаской, нежностью, даже целовала в щечку. Щи не пересаливала, котлеты не пережаривала, сама даже себе удивлялась, как так получается такое.

Как-то утром Василиса как обычно собиралась на работу, но почему-то радости в ее сердце не было, душа как-то волновалась, сжималась, словно от обиды, от грусти какой. Не могла понять Василиса что с ней такое, старалась как обычно улыбаться и радоваться, но улыбка получалась не настоящая, не искренняя.

- Что с тобой, Василиса, на тебе лица лица нет, вся какая-то тревожная, только не показываешь этого, - спросил муж.

- Не знаю что со мной, не знаю почему я такая, не могу понять, Вася, будто что-то во мне оборвалось, тревожит что-то, а что понять не могу.

- Да, дела…

Разошлись они по работам, так и не окончив разговор, ибо спешили оба, да и как его заканчивать никто не знал.

После обеда Василисе позвонили на работу и сообщили, что Василий лежит в больнице. На работе случилось ЧП, на него каким-то образом упала большая …деталь и задела позвоночник.

Василиса все бросила и помчалась в больницу. Врачи не обнадежили, они сказали правду:

- Ваш муж не будет теперь ходить, мужайтесь.

- Как не будет ходить, он же утром сам уходил на работу, - в слезах, не веря доктору говорила Василиса, - где он, доктор, пустите меня к нему, я хочу его видеть.

  - Чуть позже, он в операционной сейчас.

- Господи, сделай что-нибудь, за что же это, - молилась и плакала одновременно и вслух, не стесняясь проходящих медсестер,  Василиса.

У меня же двое детей, их поднимать и ставить на ноги нужно, что же это, Господи! Помоги, не оставь меня грешную!!!- причитала Василиса

- Выпейте воды, женщина, - протянув стакан с водой, сказала медсестра, - успокойтесь.

- Как же успокоится то, муж теперь инвалидом станет, а у нас двое детей, ой, беда, - опять заголосила Василиса, но потом вдруг что-то вспомнила, чуть не уронила недопитый стакан с водой, встала, вытерла слезы, одернула платье и опять села на стул. Она успокоилась и в голове ее пробежала мысль: «Неужели, Марфутка приворот какой совершила? С Василием эта беда после того как к ней я сходила случилась, ой, неужели? » От этой догадки сердце Василисы посидело, постарело и стало ей в эти самые минуты уже не тридцать лет, а все шестьдесят. «Вот значит как оно теперь, навсегда ко мне теперь Василий прикован будет, как и я к нему, словно на цепи мы теперь около одного дерева ходить станем, никто не сбежит и не порвет эту железную цепь».

  Громыхалова

 

Громыхалова работала в сельской больнице около четырех десятков лет.  Интересно, что на протяжении всех этих лет она не менялась. Зато менялась власть, эпоха, погода, времена года сменяли друг друга, приходили и уходили медсестры, врачи, больные, сама больница переезжала с места на место, разрушались и строились храмы, дороги, дома. Неизменной оставалась  Громыхалова:  женщина грузная, высокая и необъятная. Когда садилась Громыхалова на стул, то приходилось подставлять второй, чтобы поместилась ее природная конструкция.

Черты лица у Громыхаловой оставались мужескими,  словно на свет должен был родиться богатырь  Илья-муромец, даже после того, когда она превратилась из девушки в женщину и мать, родив трех мальчиков. Не смягчился голос, не занежилась кожа, не убавилась мускулатура.

В больницу Громыхалова приходила чуть свет. Находилась в кабинете в строго отведенные часы работы,  как послушный солдат на боевом посту.   Не дай Бог, кто-то из больных придет минутой позже положенного времени и постучится к ней в кабинет.

- Не принимаю, опоздал, вишь двенадцать уже, что телился то, с утра придти нельзя что ли? – громовым баритоном, будто  мужчина отвечала Громыхалова.  На что больной передергивался от страха,  забывал, зачем и приходил в больницу, ведь все вроде у него со всех боков живо и здорово.

Как-то в стареющую зиму, отбывающую последние дни февраля на земле, приковылял в больницу старик на одной ноге, вторая по колено ампутирована после войны. Пришел раненько, чтоб всех экзекуторов-медиков, как говорил он, обойти успеть.

Дали ему талончик к зубному, ждать очередь у которого пришлось около часа; поспать и похрапеть успел у дверей. Потом заглянул он к окулисту, что-то глаза у старого слабо видеть стали. Так от одного экзекутора-медика к другому и ходил, как по неделимой цепочке единого механизма. С жалобами на оставшуюся в живых  разбольную ногу заглянул старик от окулиста - к хирургу-юмористу:

-         Есть тут у меня способ лечения один, чтоб ты вовсю оставшуюся жизнь  и не мучился больше, - отвечал врач на жалобы больного.

-        Прошу вас, пропишите мне энто лечение, - попросил старик.

-        Да отрезать надо ногу твою, вот и конец всем болям-выворачиваниям придет, - сдерживая улыбку, ответил тот.

Старик стал нем, как рыба. Вышел он от хирурга, и решил домой отправиться, подальше  от таких юморных экзекуторов. Потом вспомнил старик, что к терапевту зайти ему бабка велела, так как кашляет он часто, вот и надо легкие послушать. Терапевтом оказалась Громыхалова.

-                    Можно зайти, - робко отрывая  дверь, спросил старик.

-                    Осталось пять минут до конца приема, если уложишься в них, то заходи, -   тяжелозвучно ответила Громыхалова.

-                    Да, да, я, да я, я, я уложусь, - стушевавшись, почти заикаясь от  удивления громкости звуков, вылетевших  из   женских уст, пролепетал старик.

Он вошел в кабинет, прошел к столу и сел.

-                    Пожалуйста, послушайте мне легкие, что-то кашель меня одолел,  зараза такая.

-                    Да, ты желтый весь, как песок, тебе анализы сдать нужно, а потом уж на прием приходить, - громыхая словами, которые приговором раздались в ушах старика, выдала Громыхалова.

-                    Как желтый? Я сегодня умывался… Не может быть..., - проглатывая окончания  говорил  старик…

-                    Да, не в том смысле, у тебя  кожа на лице желтая, - второй раз повторила, будто приговор Громыхалова.

-                    Да, да, вы, вы послушайте, я, я  недавно и кровь, и мочу сдавал, - опять чуть ли не заикаясь, протягивая дергающейся рукой свою историю болезни с анализами и всеми листочками-справками, промямлил старик.

-                    А ты на какой улице живешь? – спросила строго медсестра, перебиравшая бумажки, и сидевшая напротив Громыхаловой.

-                    На Водяной, дом двадцать два, - ответил старик.

-                    Он же не с вашего  участка, - сказала медсестра Громыхаловой.

-                    Ты к Горемычному должен на прием идти, он твой участок осматривает - смягчив голос, не вдаваясь в тонкости написанных каракулей на бумажках-справках, складывая скорее их в историю болезни старика, - порешила громко и четко  Громыхалова.

-                    Спасибо, что-то я старый оплошал, чуть ли не сгибаясь в три погибели, словно слуга на приеме у вельможи, - ответил старик, почти выпрыгивая на одной ноге из кабинета Громыхаловой.

Выходя на улицу, старик огляделся, глубоко вздохнул всеми наполовину прокуренными, но еще жившими  и функционирующими легкими, натянул старенькую шапку-ушанку и поковылял домой. В голове его все  постукивали слова-приговор  Громыхаловой: «желтый как песок». «На себя бы посмотрела» - улыбнувшись, не зло подумал старик про Громыхалову. и заспешил домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

Старик остановился на минуту, вздохнул, поднял вверх голову и увидел солнце, которое в этот момент   выглянуло из-под серых и толстых, как пуховики, облаков, закрасовалось и  завоображало, будто красна девица перед зеркалом  сияющим румянцем, золотыми одеждами, напоминая о приходе долгожданной весны;  легко и радостно стало у него на душе,  и  заспешил  домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

 

 

 

 

                                                                                    Наталия Орлова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

                                              

 

 

 

                                      В захолустье

 

                                        Рассказы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

 

 

                                     

 

В захолустье

 

   (Рассказы бабушки, Анны Андреевны Овчинниковой)

 

 

Карасиха

 

Захолустный городок или узловая станция – так принято  говорить о Р-ке  Р-ой области. В Р… в разные годы двадцатого века съехались жители  Подвислова, Поплевина, Чемодановки, и построились здесь  Карасевы и Недоглядовы, Петровы и Рыжовы, Пышкины и Беловы…

Через городок проходят поезда бишкековский, оренбургский, пензенский  и другие.  Теперь они не все останавливаются. У поездов местные бабульки продают пирожки с капустой,  картошку с солеными огурцами, грибочки сушеные.

Некоторые пассажирские, по старой привычке, тормозят  на узловой. Обычно - это бешкековский, с него торгуют арбузами, дынями, персиками, абрикосами – всем тем, чем средняя полоса России обделена.

В этом городке происходят с людьми интересные случаи. Конечно, здесь живут  не  персонажи Островского и не жители Диканьки, ибо  век-то на дворе, Слава Богу, не девятнадцатый! В стольном граде на мерсах и ягуарах разъезжают  новые и старые русочи.

И все же… 

Жила в Р… семья – Карасевых. Жена - статная и высокая, коса толстая, а глаза, что вишни – наливные, карие. Муж –  мал ростом, да удал был. Огород пахал, на работу ходил, дрова колол, газового отопления в их доме еще не было.

Прожили Карасевы в счастье недолго. Муж запил горькую, да и стал над женой издеваться.  Приходит с работы домой, а служил он мясником на  мясокомбинате. В городке захолустном и такой заводишка в годы совка работал. Потом мясной комбинат закрылся, так как скот весь  сошел на нет в округе.

Так вот, придет муж с работы и начинает пилить свою жену: то она щи не досолила, то котлеты пережарила, то дом не натопила.

Так и пошло, и поехало. Будто-то кто-то разжигал  мужа, в доме -  прибрано и ладно, так нет же,  все ему не по нутру жилось. 

В один из дней жена чистила  дымоход, чтобы  печку к зиме подготовить. Мужа ждать не стала, сама решила управиться. Фартук надела черный - для такого дела самый подходящий; взяла нужное приспособление, да и полезла. Чистила она чистила, как тут вдруг муж родной вернулся с работы. И стал опять искать, к чему бы придраться, за что  жену попилить, будто черти его разжигали коленным железом.

-         Что ты, золу всю не отнесла на огород, а?  Опять, дрянь паршивая, все шиворот-навыворот сделала! – взбесился муж.

Жена в ответ ни слова. Молчит, как в рот воды набрала.

Слушала она, слушала, да не выдержала  в этот раз  мужниных   слов бранных. Все в ее женской и тонкой душе встрепенулось, перевернулось и взбунтовалось. Дочистила она дымоход, и побежала, куда глаза глядят. Бежит жена на всех порах, лицо в саже, из глаз-вишен слезы льются в три ручья, коса расплелась, фартук  задрался.

Бежит, торопится, а навстречу ей  идет  старушка соседская:  низенькая, маленькая, фигуркой худенькая, будто девочка. Только седые зачесанные в пучок волосы намекают на ее возраст.

-         Здравствуй, Карасева!  - улыбнувшись, сказала она бежавшей навстречу женщине.

Та остановилась, хотя не сразу разглядела соседку, от слез в глазах все расплывалось да двоилось.

-         Здравствуй, - еле слышно произнесла запыхавшаяся от бега женщина.

-         Куда собралась-то? – спросила, удивленная внешним видом Карасихи, старушка.

-         Да, муж опять ругается, орет, я и решила под поезд броситься, житья от него нету! Все ему не так, не эдак.

-         Под поезд?! Да ты в саже вся, грязная  одежда на тебе, фартук вот снять забыла. Как же так-то умирать, ты умойся пойди, а потом и под поезд не стыдно бросаться, - посоветовала худенькая старушка.

Карасиха вдруг ото сна очнулась. Дотронулась руками до лица: и руки, и лицо в саже оказались,  посмотрела на фартук - грязный, и обратно повернула.

Прибежала она домой, и умываться стала из рукомойника, что на кухне за печкой висел. Мужа нигде не было, словно след простыл.   

Переоделась Карасиха, фартук грязный в стирку положила. Потом чайку себе налила крепкого, варенье достала  прошлогодние - села вечерять. Попыталась Карасиха вспомнить, что куда-то она собиралась сходить, но вот зачем -  забыла. Так и осталась дома: допила чай, ужин разогрела и мужа села возле окошка дожидаться да носки ему штопать.

 

 

Параскева        

 

Воскресенье. В церкви у железной дороги, что в городке Р…  идет Литургия. Прихожан на пальцах можно сосчитать. Стоят и сидят на лавках  бабульки, крестятся, иногда перешептываются между собой.

Где ж им еще поговорить? На огороде раком или на четвереньках стоять приходится, чтоб  картошку прополоть, от жуков избавить, выкопать. На  лавках у дома летом не посидишь – пора огородная. Вечером  только можно выйти да лясы с соседкой поточить, если от усталости с ног не валишься. В церкви пошептаться – святое дело, Бог все слышит: и молитвы, и беседы наши  земные, суетные. 

Заходят в церковь молодые женщины, девушки. Кто свечку за здравие ставит,  кто молебен заказывает.

Батюшка ведет службу основательно, красивым баритоном четко и справно поет молитвы, выходит из алтаря и кадит по храму несколько раз за службу. Помогает ему сын лет десяти: невысокий, рыженький в веснушках парнишка, всегда  улыбчивый и открытый всему миру добротой и наивностью, присущей ребенку.

По церкви идет благоухание ладана и горящих свечей.   На клиросе певчие начали «Верую …» и прихожане запели следом. От этой молитвы недалеко и до «Отче наш…», а там и причастие подойдет.

В это воскресенье не было особого праздника или поста, поэтому причастников оказалось немного. Несколько старушек и два ребенка грудного возраста.

Среди  старушек  ждала причастие Параскева - грузная и необъятная женщина, которая давно страдала болезнью ног. Шла она всегда не спеша,  с боку на бок переваливаясь, напоминая кадушку на ногах. Иногда казалось, будто может она упасть, но не падала Параскева. Земля ее крепко держала.

         Занемогла она перед  воскресеньем, одолели ее суставы, запсиховали ее ноги,  да и решила причаститься. «Вдруг, душу скоро Богу отдам, как же без причастия то? Надо туда идти светлой и чистой совестью», - так рассуждала Параскева перед походом в церковь.

         Священник вышел с чашей из алтаря, и стал произносить молитвы, а готовые к причастию уже ждали и стояли друг за дружкой, скрестив на груди руки.

         Как твое имя? – спросил священник подходящую к чаше Параскеву.

Молчание. Параскева забыла про все на свете: очистилось ее сознание вместе с душой. Напрягла она память и стала думать.

В эти несколько секунд лоб ее  превращался от напряжения мыслительной деятельности то в гармошку, то разглаживался, становясь похожим на чистый лист бумаги. Думала, думала Параскева, да и выпалила, открыв рот:

-         Марфа.

Священник причастил женщину, она поцеловала чашу и отошла к столику, где взяла кусочки антидора и  запила их теплотой.

После чего Параскева, раскачиваясь с боку на бок, пошла и села на лавку, да так, что та немного скрипнула. Через несколько минут она встала, словно оса ужалила ее в мягкое место,   руками  схватила себя за голову, приговаривая вслух:

-         О, Господи, Боже святый, ой, память моя дырявая,  Марфа – это ж сестра моя, а я то Параскева с рождения. Как же это, ведь я имя  не свое перед чашей сказала, ой, что же делать то!

Старушки, сидевшие рядом удивленно, сочувственно, но с улыбкой на лицах смотрели на Параскеву.

Служба шла к  завершению.

Священник вынес крест, к которому  стали подходить все оставшиеся в храме прихожане. Настала очередь и Параскевы.

         Не выдержала она, и сказала батюшке о том, что произнесла  не свое имя перед чашей. Священник перекрестил Параскеву и произнес:

-         Господь всех нас видит и знает, иди с Богом,  Параскева.

 Параскева поцеловала крест и вышла из церкви, переваливаясь из стороны в сторону.

Легко грузной женщине стало на душе, хоть и ныли  при ходьбе ее тяжелые от болезни ноги, словно по пуду каждая.

 

                                               Околупова

 

Околупова последние годы жила совершенно одна. Деревянный дом ее гнил изнутри.   Снаружи он был неприглядного черного вида. Забор, окружавший небольшую усадьбу вместе с домом, стал  валиться к соседям  и тоже гнить. Вдоль него росли еще оставшиеся вишни, словно  покрывалом из белого цвета весной укрывали они неприглядный дом Околуповой. Огород был запущен до предела. Вместо картошки, моркови, лука, капусты рос бурьян из мокрицы и осоки.

         Почему так произошло с Околуповой, неизвестно. Может, лень ее взяла, может, грусть-тоска напала, что всякое желание жить и бороться отбила, как когда-то у Обломова.  

Муж ее давно умер, сын спился и тоже ушел на тот свет, а дочка с внуком проживала в столице. Околупову она навещала, да только редко.

         Приходили к Околуповой соседи, приносили еду, жалели несчастную. Только  не могли они помочь Околуповой. На соседей  болезни разные напали или старость немощная подкралась. Самим им, то  дети, то внучата помогали.

-         Что ж ты не выходишь на улицу то, Околупова, - спросила как-то соседка Маша, которая принесла ей жареной картошки с квашеной капустой.

-         Да зачем мне выходить, на улице холодно, - ответила Околупова и стала быстро есть, словно торопилась куда-то.

Маша ушла домой. Следующий день  Околупова опять дома   просидела. Так прошло несколько дней, а она все не показывала носа на улицу.

Соседка Маша  заволновалась, потому что приметила: Околупова из дома три дня  или чуть более не выходит.

Пошла Маша к Околуповой. Заходит и кричит громко, чтоб  хозяйка услышала:

-         Соседка, ты где?

Никто ей не ответил. С террасы  зашла Маша в дом, прошла в в сырую, пахнущую плесенью комнату, где и увидела Околупову.  В старом платье, в лохмотьях, в драной шубе и шапке лежала она на старой железной кровати, и только мыши туда - сюда возле тела сновали.

Отпевали Околупову в местной церкви Рождества Богородицы. Приехала дочь из Москвы с внуком. Только не узнала она лежащую в гробу мать: переродилась она из седой, худой,  морщинистой старухи в молодую женщину, красивую, улыбающуюся  прощавшимся с ней нескольким соседям, дочери и внуку.

          

                                              

Непоседливая

«О безумный человече, доколе углебаеши, яко пчела, собирающе богатство твое…» Православный молитвослов.

        

 

         Непоседливой перевалило за восьмой десяток, но возраст в делах житейских  не помеха. Свет покажется в ее окне,  она и встает,  кряхтя и охая от болей разных в суставах. Разомнет косточки, приберет седые волосы в платок, да и в магазин бежит, завтрак готовит, носки штопает. Юркая и шустрая она с утра до вечера крутилась как белка в колесе.

В огородную пору  на своем приусадебном участке с первыми петухами над грядками стоит. Со стороны может показаться, что  заклинания особенные, огородно-посевные произносит над огурцами и морковкой, а она  только полит, поливает, окучивает, сажает, пересаживает, с сорной травой-муравой борется, а иногда  с каждым цветком-красавцем разговаривает.

         В обед  не видно Непоседливую. Спит или огурцы  солит в деревянном доме, что куплен  при советах -  лет тридцать с хорошим аршином назад.

В те годы молодая, статная, светловолосая и остроглазая Непоседливая переехала с мужем и первым ребенком  жить   из   казахстанского городка  в Подмосковье, дабы быть при работе и деньгах, а, значит, всегда с куском. В годы войны и в далеком Казахстане голодно жилось Непоседливой, поэтому и пеклась каждый божий день о хлебе насущном. В Подмосковье поначалу  жили они  в общежитии, потом квартиру получили, но  и домик прикупили с огородиком, чтобы грядки под лук, морковку, укроп и ягодку разную разводить. Непоседливая в земле возилась  до самозабвения, хлебом ее не корми, дай только прорыхлить да прополоть грядки любимые, дорогие. 

 Родились в Подмосковном городке у Непоседливой   двое детей, а потом и внуки появилась. Выросли дети, внуки и разъехались все по городам-громадам: кто в Москву, кто в Питер укатил. Старшая дочь никуда не уехала,  в Подмосковье замуж вышла, да так и обосновалась здесь жить. 

В один из дней огородной страды Непоседливая  как обычно пришла в загородный дом, как только  рассвело. Муж, не любивший  огород, остался досматривать один из снов на любимом горбатом от изношенности диване в городской квартире. Накануне он обещал жене, что придет  помочь часам к десяти. Непоседливая, что каждодневно и в день по несколько раз с отдыхом на завтрак, обед и ужин  пилила мужа, как пила электрическая, на этот раз не возражала.

У нее в голове давно созревал стратегический план по захвату одной территории, который не одну ночь не давал уснуть Непоседливой и рождал непревзойденные ходы, как в шахматной игре. В последнее время жаловалась она мужу, что мал их огород с садом, что, дескать,   прикупить бы землицы то, на  которую  год от года растет прейскурант.

Непоседливую никто не слушал, всерьез не принимал ее речений: ни дети, ни внуки, ни муж родной. Думали: «Пусть бабуська наша пофантазирует, зачем перечить и мечты светлые обуздывать, ими и живет человек в наши дни».

  Дети давно имели по одной или две квартиры в Москве, внуки благополучно учились и заканчивали школы, институты. Никто ни в чем не нуждался, денег  хватало и на учебу, и на развлечения, и на отдых (летали и на Мальдивы, и на Шри-Ланку). Суетилась и беспокоилась одна неуемная Непоседливая, выстраивая комбинации,  покруче самого Остапа Бендера.

В очередной приход на огород она вдруг нечаянно обратила внимание на бесхозный соседний участок с плохеньким домом в два окна.

«Что-то давно не видно хозяев, где ж они,  непутевые?»,- подумала про себя Непоседливая и в сотый раз, склонившись над грядкой, стала  продергивать морковку. Потом выпрямилась, в спине что-то хрустнуло, звякнуло, но она не поняла, разогнулась, согнулась, опять выпрямилась и в очередной раз прищуренными, хитренькими глазками посмотрела на соседнюю заманчивую территорию. «И вчера их не было, и на прошлой неделе; да, давненько я их не встречала. Вон и бурьян  совсем заполонил огород, словно лес низкорослый распространился и раскинулся, того и гляди, дом зарастет и покроется ветошью и зеленью…, как же это они? Руки, ноги и мозги не из тех мест растут что ль?»,- не унималась мысль-егоза Непоседливой.

«Надо с этим участком что-то делать, а что если…», - оборвалась вдруг мысль, скрывшись, словно стрекоза за соседним листом подорожника, ибо на горизонте показался муж. Шел вразвалочку, лениво и неспешно, словно растягивал время, пытаясь удлинить минуты отдыха.   

Муж Непоседливой не любил копаться в земле, поливать, рыхлить, полоть всю эту листообразную ботву, посаженную женой-колготихой. Избегал и убегал, скрывался и шифровался, как мог, от ценных указаний  или, как сокращенно говорят,  ЦУ   Непоседливой.

- Старый, что-то я наших соседей нерадивых, прости Господи,  давно не видела? Ты их не встречал, когда без меня здесь бездельничал, а? – открыла рот Непоседливая, когда муж  зашел на участок, основательно оглядев сад,  и присаживаясь на ступеньках дома отдохнуть, будто корабль зашедший в порт и бросивший  якорь в воду.

- Дай отдышаться то, старая, - ответил он, добавляя через минуту,- да, давненько я не встречал соседей и в городе не видел. Может, уехали куда, да и Бог с ними. Нам то они и когда приходили не мешали, словно невидимки спускались с небес.  

На том и оборвался разговор, как нитка при вязании. Муж  своим делом увлекся, а Непоседливая пошла готовить стол к обеду, но жила, терзала и разъедала мысль-егоза о соседской территории и  ее будущем стареющую голову.

После обеда решили отдохнуть маленько, потом  на огород вышли и пока солнце не село отдыхать, тоже не  присаживались. С  приходом сумерек, муж поплелся усталый в городскую квартиру, а Непоседливая решила заночевать в доме, потому что утром следующего дня задумала воплотить комбинацию в жизнь.

На следующий день муж, придя на огород, увидел следующую картину: .    Соседний дом оказался в глубине их приусадебного участка, забор  соседский отодвинут настолько, на сколько оказалось возможно захватить и огородить, присоединить позабытый и зарастающий участок к своему, таким образом, удвоенному и расширенному до пределов мечтаний старухи.

Непоседливая с двойным энтузиазмом, согнувшись  в три погибели, выдергивала сор на присоединенной территории, время от времени, разгибаясь, издавая скрип стареющими суставами, похожий на скрип деревянной телеги, и осматривая свой удвоившийся участок внимательно, как полководец вверенные ему войска.

-  Ты что старая, совсем ополоумела? Мало тебе своих грядок, так ты на чужие забрела-залезла? – Войдя в сад,  закричал пораженный муж.

-    Да там лес из репьев да крапивы стоял, дом, словно гнилой зуб, раскалывался и изнутри стал гнить и чернеть, сто лет никто не захаживал на участок, что ж добру-земле то пропадать? – взъерошилась, взбунтовалась, взвинтилась и натянулась, как струна,  Непоседливая.

- А ну, сейчас же верни дом на место, безумная женщина, пока тебе за такое самоуправство по шапке не накостыляли! –  грозой разродившись,  скомандовал муж.

 - Пока не поздно, поставь дом на место! – прогремел во второй раз мужской разум.

- Да иду я,  уже иду, расшумелся,  только руки помою вот,  - окуная в бочку с водой грязные от прополки руки, повиновалась Непоседливая.

Через полчала к их приусадебному участку прикатил кран, а следом прибежала Непоседливая. Длинная и могучая рука техники схватила и   подцепила соседский дом (на высоте  он оказался  крохотный и легкий, словно  из папье-маше), и вернула на обетованную  землю. Затем таким же образом на своем месте оказался и забор.

Кран развернулся, сложил могучую руку, и покатил восвояси. Непоседливая  посмотрела на соседний участок и слезу пустила. В этот момент лицо ее искажалось от великой потери-утраты. Все в ней сжалось, перевернулось, опустилось, содрогнулось. Непоседливая стояла разочарованная и потухшая, словно у нее отняли то, ради чего несколько ночей стрекотала мысль-егоза, и жила, кипела энергией безобидная стяжательница земных благ  Непоседливая.

 

Удомля

        

В старинном селе со сладким названием  Пряниково  заневестилось утро,  и поколесил-покатил  новый день для четырех тысяч  жителей.

На одной из улиц в скромном  доме со старой,   местами худой, дырявой и  покосившейся крышей, словно шляпка у гриба,  жила   бабушка, старушка  -  Серафима  Удомля.

  Встала она в этот день  не рано и не в обед, умылась, надела халат, жилетку на пуху и села чаи попивать. Тут же, на столе стояли   варенье и бублики, но вкус белых, немного зачерствевших и загрубевших бубликов,  отличался от  вкуса  бубликов из   детства  -  пахучих, мягких, сладких.

Чуть позже Серафима включила черно-белый ящик и стала смотреть новости, где показывали чрезвычайное происшествие в Японии. В Тихом океане случилось землетрясение, превратившееся в   страшное цунами. Дома по мановению ока одним махом волна забирала и уносила в пучину  морскую.  Стихия стерла, как ластиком, прибрежный город  Рикудзэн-Таката. По всему побережью  вспыхивали, как спички в руках виртуоза,  пожары.  Горящие языки  пламени  безжалостно уничтожали  постройки японцев

В это же время в океане образовался  прожорливый, крутящийся водоворот, похожий своей протяженностью на прямую кишку, который унес в бездну океана корабль со ста пассажирами.

Произошло возгорание и выброс радиации в малых дозах из атомной АЭС – одной из двадцати пяти крупнейших в мире.

 - Батюшки, Свят, помилуй нас Господи,  никак конец света близится, чего же это твориться то? – вскрикнула, возмутившись, бабушка Серафима.

«Говорят, что японцы умная и продвинутая нация, а вот, глядит ка, построили на своем островке такую мощную дуру-станцию атомную, что взорвется и взлетит на воздух вся их маленькая страна со всеми ее нано-ноно-потрахами  и скоростными телегами. Ничему их Хиросима не научила! Остров с ноготок,   японцев много, словно муравьев в муравейнике. Так же как муравьи, эти самые узкоглазые и круглолицые японцы снуют да снуют, копошатся  чего-то, все им мало. Эх, беда, да и только!»  - рыхлили, боронили мысли душу  Серафимы Удомли.

 Досмотрела она новости, взяла  листок чистой бумаги, ручку нашла и села писать письмо.

«Уважаемый премьер-министр Сунь Хунь, здравствуйте! 

Вы пошто понаделали у себя в Японии станций энтих, которые атом жрут и энергию людям дают, а потом этот атом  взрывается и губит, бьет по живому всему: люду мирскому, тварям морским, природе-матушке ?!

Зачем возводить такие чудовищные предприятия на вашем острове-государстве?

Непутевый, некудышный вы правитель, Сунь Хунь!

Остров свой беречь надо, вы ж на нем живете, детей рожаете, а вы станции строите там, да страсть какие станции! Забыли наш Чернобыль что ль, или  два своих  погибших городка с  перстенек:   Хиросиму и Нагасаки? 

Вашу  землю там, в море  колышет, сдвигает,  дно морское вздымается и   ходуном ходит, а вы строите, возводите, как стога сена в пору сенокосную, ваши станции, что потом по швам рвутся и яд выпускают, как змеи, от трясения энтого.

Вашего городка Таката уже нет на месте, все! Ушел он в иные миры!   Унесло его как бумажный кораблик  в океан. Вот вам картинка наглядная, сегодняшняя.

         Вашему острову-государству разумно действовать, может быть, в большей степени  развивать туризм и  бизнес с Россией, ибо мы недалеко от вас находимся и иной какой, более безопасный метод искать для отопления. Но атом – это беда, беда всего люда!

         Доберусь я до вас, если не примете мер, если не станете жить в ладу с природой - матушкой. Запомните,   напишу  в ООН, чтобы там нашли на вас управу!!!

Серафима Удомля, 11 марта 2011 г., село Пряниковое»

 Письмо Удомля запечатала в конверт и  отнесла на почту. На конверте она указала адрес: Япония, премьер-министру Сунь Хунь.

На почте удивилась ее письму работавшая там много лет  Марфа Притихшая. Она, молча, взяла у Удомли конверт, ответив:

- Не волнуйся, Серафима, твое письмо завтра  уйдет в Японию. И улыбнулась немного, чего бабушка  не увидела, ибо пошла к входной двери.

На следующий день письмо Удомли лежало в милиции. Притихшая Марфа не отослала его, а распечатала и прочитала. Она чуть не описалась  от смеха. Запечатав обратно письмо, Марфа,  недолго думая, отнесла послание-наказ Серафимы   в милицию.

Через неделю или две Удомля написала повторное письмо, но уже нашему президенту, ибо узнала, что, то ли  в Ярославской, то ли в Ростовской области идет ходом строительство новой АЭС.  И опять Притихшая сдала его, как мошенника и дебошира,  в милицию.

Удомлю вызвал сам  начальник - по прозвищу Доильник и по фамилии Наглодайкин.

Посмотрел   Наглодайкин  на старуху и сказал:

-  Серафима, ты, что ж это письма такие пишешь?

- Сейчас у нас что на улице стоит, начальник? – улыбнувшись  и сощурив проницательно-добрые и смеющиеся глаза,  спросила Удомля.

- Как что, весна! – лихо и  по-командирски ответил  Наглодайкин.

- Нет, у нас демократия и свобода слова, вот и можно все, что застряло-зазанозилось  в душе говорить,  писать, кричать. И  пишу я, кажись,  не вам. У вас снега зимой не выпросишь, не то, что крышу покрыть наново.

Покраснел и смутился Наглодайкин. «И в самом деле – демократия, будь она не ладна! Но если такое письмо дойдет до самого президента, нам по шапке дадут. Что ж делать то? Как присмирить и образумить старуху?» - засвербило   в  Наглодайкине.

- Ладно, отпускаю тебя, ступай домой, - сказал он.

- Бывай начальник, опять улыбнувшись, -  попрощалась Удомля.

На следующий день Серафима отправилась на семичасовом автобусе в районный городишко Грязь, в котором перед автовокзалом лежала гоголевская лужа в русскую распутицу: поздней осенью  и ранней  весной.  В городе Серафима опустила новые письма: одно в Японию, другое  президенту России. 

Спустя неделю начальнику милиции села Пряниково, позвонил глава  Грязи, который каким-то образом получил в руки письма Удомли. Он  приказал  разобраться со старухой, иначе  всех снимет  с должностей.

Наглодайкин выслушал приказания и решил отправиться к главе администрации села  – Принимайкину за помощью.

Принимайкин  и Наглодайкин выпили по стопарику и стали обсасывать  дело  Удомли.

- Слушай, а давай из бюджета села покроем крышу этой надоедливой Серафиме? – предложил Наглодайцев.

- Эх, от бюджета, мой друг, одни рожки да ножки остались. Нету денег, нету, - ответил печально Принимайкин.

- Что ж делать то? – вопрошал начальник милиции.

- Что, что, придется скидываться нам между собой, а в следующем году возместим свои убытки как всегда с лихвой, когда деньги из области поступят, - порешил глава сельсовета.

- Придется, - с кислой миной ответил Наглодайцев.

Через неделю Удомля жила под новой крышей, пила чай с вареньем и любимыми бубликами. Забыла она про письма, но не забыла про ужас землетрясения в Японии. Нет, нет, да приговаривала про себя: «Господи, спаси Ты и помилуй  неразумного Сунь Хунь и страну его с япошками -  старыми и малыми!»

 

Миллион

 

- Боже милостливый!  Что это, Господи ты,  Боже мой,  на мою карту, куда приходит  пенсия, свалился миллион! Да как же такое может быть, откуда этот миллион упал, с потолка что ли?  Что это за ящик такой железный, что такую невообразимую цифру  мне показывает, -  сокрушалась вслух бабка Авдотья.

Банкомат после проделанной Авдотьей операции, выплюнул ее карту, но она решила обратно вставить ее и еще раз проверить, ибо не верила глазам своим. И во второй раз банкомат показал  невообразимую для нее сумму – миллион.

         «Что же делать то? Снять или не снять хотя бы сто тысяч рублей: на крышу новую, моя совсем прохудилась, на забор,  мой совсем почернел и того и гляди рухнет. Да кто крыть то будет или новый забор ставить, сыновей то у меня нет?   Вот телевизор и  очки новые, чтобы его смотреть, мне бы пригодились, а остальное дочке  оставила бы. Снять мне деньги, не снять, даже и не знаю? Вот задача то выдалась?» - ломала голову Авдотья, озираясь по сторонам,  но прохожих никого не было, кому охота  утром, да еще  в субботу  специально тащиться к   банкомату?

Банкомат в селе Толстовском стоял в сбербанке, работавшем и по субботам,  но сам он  оставался закрыт. 

         «Нет, что-то тут не то, снимешь, да и влетишь на еще больший грех, нет, помилуй меня Боже! Пойду-ка  я  к   Клаве, она от природы своей умная и мудрая, как сто китайцев, она то меня надоумит что и как делать», - порешила бабка Агафья и поплелась не спеша домой.

         - Здравствуй Клава! Я к тебе, помоги, а то моя голова просто кругом идет. Не знаю, что порешить то.

- Заходи, Авдотья, здравствуй, что случилось то? – удивленно, смотря из-под очков на соседку, произнесла Клава.

- Да пошла пенсию снять, а там стоит миллион вместо моих грошей кровных, что такое, ума не приложу?

- Какой миллион, на твоей карте миллион? Не может быть, как так миллион? - задавая вопросы то Авдотье, то самой себе,- рассуждала Клава.

Минут пять две старушки молча, смотрели друг на друга. Авдотья  достала и покрутила в руках эту самую карту, на которой оказался  миллион. Клава взяла ее из рук соседки и тоже повертела как на диковину заморскую, и отдала законной владелице.

- Надо было снят хоть сто тысяч, - вдруг неожиданно выпалила Клава, снимая очки и протирая их носовым платком, - разве ты за всю жизнь таких денег не заработала, да и государство бы наше не обеднело бы.

- Да, ты такая умная, вот иди и сними, а потом приедут судебные приставы и последние штаны  опишут и увезут вместе с ними и тебя, - в сердцах возражала Авдотья.

- И это правда, что ж тебе делать? Как подсказать то тебе, даже и не знаю. Ой, а давай я позвоню своей дочке моей в город, может она что дельное и разумное  скажет нам, дурам старым.

         - Да, и, правда, звони.

После звонка дочери Клава пришла  на кухню, где они сидели с Авдотьей, и начала:

- Моя Марина говорит, что деньги ни в коем случае снимать не нужно. В понедельник иди в сбербанк и там разбирайся насчет своего миллиона.

- А она права, я и забыла вовсе про банк, да и сегодня он будет до обеда работать, но я находилась, устала. В понедельник, как ты и говоришь, пойду,   ох, и устрою я там им разнос, - выдала Авдотья.

         В понедельник утром, как только открылся банк, она оказалась первой среди немногочисленных клиентов.

-  Здравствуйте, вот моя карточка, на ней  миллион пришел,  когда в воскресенье в банкомат ее вставляла. Что ж это такое получается, девушка, какой такой миллион, откуда? – на повышенных аккордах своего голоса говорила Авдотья.

- Здравствуйте, не волнуйтесь вы так, женщина, сейчас все посмотрим.  

Девушка взяла карту у Авдотьи, проделала с ней необходимые банковские операции, и, глядя на ожидающую беспокойную клиентку, сказала:

- Вы знаете, женщина, на вашей карте только пенсия и никакого миллиона нет.

- Как нет? - удивилась Авдотья,- вчера был, а сегодня  нету, сбежал за ночь что ли? Что же это такое, никаких нервов  не хватит! Что за выкрутасы такие выделывает этот самый банкомат, а теперь ваш компьютер?

- Возможно, произошел сбой системы, такое бывает, не волнуйтесь вы так, - мягко и обходительно успокаивала Авдотью  девушка.

- Ох, эти ваши компьютеры, мать вашу так, - разнося всех в пух и прах, чуть не выругалась всегда сдержанная  Авдотья, - смотреть лучше нужно, когда тыкаешь по клавишам, тогда не будет этих самых сбоев-набоев,-  заключила, будто доказала теорему растревоженная клиентка .

-  Извините еще раз нас за происшедшую ошибку, вы пенсию будете снимать? –  вежливо обратилась девушка.

- Да сниму уж, а то так вообще без денег останусь в следующий раз, не дай Бог, с вашими шутниками  компьютерами.

Через несколько минут девушка выдала Авдотья  пенсию, оказавшейся  ничтожной долей  того самого загадочного миллиона, который то ли был, то ли привиделся ей, будто во сне . Старуха пересчитала деньги,  положила их в кошелек и отправилась в магазин, где купила себе  печенье к чаю, чтобы заесть сладким кушаньем пересоленные приключения этих дней.

 

Приворот

 

В небольшом, но и не маленьком городишке, в захолустном и грязном, каких много разбросано по  России,   стояли домишки: одно и двух этажные, в них жили обычные русские  люди, что и водочку любят, и матом умеют обложить, и быль-небылицу о соседе сложить. Жили, работали, любили, разводились, детей рожали, ничего особенного и из ряда вон выходящего с ними как будто бы и не происходило. Жизнь городка шла  своим чередом, один день сменялся другим, и все они походили друг на друга, как братья-близнецы.(удавшееся или нет сравнение?)

В одном из неказистых домов жила семья Кулебякиных. Жену звали Василиса, мужа – Василий.  Жена работала на почте, а муж слесарничал в одной из мастерских при ремзаводе. Помаленьку жили, в силу своего ума и образования, вещизмом не страдали, обставлять стенками и мягкой мебелью дом не рвались,  на море или в иные заморские края  не ездили. Вечерами муж телевизор на диване смотрел, жена ужин готовила, дети во дворе играли или уроки делали, шалили, шумели, как и полагается детям. Иногда Василиса ворчала и пилила Василия, что, мол, пришел под мухой, а иной раз и он критиковал вторую половину за то, что щи пересолила, котлеты пережарила, и  постирать его брюки забыла. Так жизнь семьи изо дня в день и проходила, ничего примечательного она собой не представляла, шла своим неспешным образом, как циферблатные стрелки.

Наступила весна, распустился сад и яблони, груши, сливы у дома Кулебякиных  надели белые шали, будто нарядились для особого торжества. Расцвела особенно в это время Василиса, стала глазки подкрашивать и каждый день надевать на работу разные кофточки.

- Что это ты моя, ненаглядная, будто в невесты собираешься, так разряжаться то стала? - спросил однажды муж…..

- А просто весело мне, я ж еще молодая, кровь во мне играет, а ты на меня который месяц и не смотришь, да и спим мы как чужие уже год или два. Может, кому и я еще приглянусь, замуж позовут, что думаешь не брошу тебя, не уйду? – отвечала Василиса Василию, который от таких слов просто опешил.

Он с зимы стал часто на работе ночевать, говорил, будто две смены работает, много сломанной техники накопилось, так к лету надо всю починить.

- Да кто ж тебя с хвостами, с детьми возьмет то, эх, баба, глупая ты, говорят мозги у вас куриные, да так оно и есть.

- А у вас какие мозги, кобелиные? Разве плохо тебе живется, что ж ты налево стал ходить? У тебя дети, ребята, какой им пример то показываешь?

- На какое лево я стал ходить, я работаю, пашу можно сказать за двоих, ты что огород городишь, белены объелась что ли?

- Мне все известно, где и с кем ты там работаешь, люди у нас очень добрые все выложили как на духу, когда видели, как ты утром от Клавы уходил, шило в мешке не утаишь

- От какой такой Клавы? Не знаю я никакой Клавы, - врал и выкручивался Василий.

- Ладно, не знаешь, так и не знай, - вдруг остановилась Василиса и решила прервать ненужный разговор. Она была от природы хоть и острая на язык, но некоторой бабьей мудростью все же обладала. Не дала себе распалиться, решила прекратить ненужный спор, взяла себя в руки. Руганью и спорами все равно не поможешь в таком тонком житейском деле. Прихорошилась жена, взяла сумку и отправилась на работу.

 После работы Василиса решила пойти к бабке Марфутке, что разные травки знает, разные болезни и хвори вылечивает.

- Помоги, Марфутка, наше семейное житье-бытье стало по швам трещать. Василия к себе надо привязать, чтобы не ушел никуда от меня, а то боюсь я, останусь с двумя детьми одна, что делать то буду. 

- Да как же, милая моя, девка, я тебе помогу? Чем же я к тебе его привяжу, цепями что ли?

- У тебя ж травки разные, может быть, дашь мне какую, а я его напою и все у него пройдет, а, Марфутка?

Налила Марфутка чай с мятой, поставила Василисе, та выпила и успокоилась маленько.  Стала и Марфутка чай, угощенье поставила:  варенье, печенье, потом  разговоры бабские пошли, простые и житейские. Так за разговорами Василиса и успокоилась совсем, забыла о Василии, о его измене, повеселела и со спокойным сердцем пошла домой к детям и мужу.

Несколько дней Василиса жила радостная и веселая, будто забыла она измену Василия. Провожала и встречала с работы его с лаской, нежностью, даже целовала в щечку. Щи не пересаливала, котлеты не пережаривала, сама даже себе удивлялась, как так получается такое.

Как-то утром Василиса как обычно собиралась на работу, но почему-то радости в ее сердце не было, душа как-то волновалась, сжималась, словно от обиды, от грусти какой. Не могла понять Василиса что с ней такое, старалась как обычно улыбаться и радоваться, но улыбка получалась не настоящая, не искренняя.

- Что с тобой, Василиса, на тебе лица лица нет, вся какая-то тревожная, только не показываешь этого, - спросил муж.

- Не знаю что со мной, не знаю почему я такая, не могу понять, Вася, будто что-то во мне оборвалось, тревожит что-то, а что понять не могу.

- Да, дела…

Разошлись они по работам, так и не окончив разговор, ибо спешили оба, да и как его заканчивать никто не знал.

После обеда Василисе позвонили на работу и сообщили, что Василий лежит в больнице. На работе случилось ЧП, на него каким-то образом упала большая …деталь и задела позвоночник.

Василиса все бросила и помчалась в больницу. Врачи не обнадежили, они сказали правду:

- Ваш муж не будет теперь ходить, мужайтесь.

- Как не будет ходить, он же утром сам уходил на работу, - в слезах, не веря доктору говорила Василиса, - где он, доктор, пустите меня к нему, я хочу его видеть.

  - Чуть позже, он в операционной сейчас.

- Господи, сделай что-нибудь, за что же это, - молилась и плакала одновременно и вслух, не стесняясь проходящих медсестер,  Василиса.

У меня же двое детей, их поднимать и ставить на ноги нужно, что же это, Господи! Помоги, не оставь меня грешную!!!- причитала Василиса

- Выпейте воды, женщина, - протянув стакан с водой, сказала медсестра, - успокойтесь.

- Как же успокоится то, муж теперь инвалидом станет, а у нас двое детей, ой, беда, - опять заголосила Василиса, но потом вдруг что-то вспомнила, чуть не уронила недопитый стакан с водой, встала, вытерла слезы, одернула платье и опять села на стул. Она успокоилась и в голове ее пробежала мысль: «Неужели, Марфутка приворот какой совершила? С Василием эта беда после того как к ней я сходила случилась, ой, неужели? » От этой догадки сердце Василисы посидело, постарело и стало ей в эти самые минуты уже не тридцать лет, а все шестьдесят. «Вот значит как оно теперь, навсегда ко мне теперь Василий прикован будет, как и я к нему, словно на цепи мы теперь около одного дерева ходить станем, никто не сбежит и не порвет эту железную цепь».

 

Громыхалова

 

Громыхалова работала в сельской больнице около четырех десятков лет.  Интересно, что на протяжении всех этих лет она не менялась. Зато менялась власть, эпоха, погода, времена года сменяли друг друга, приходили и уходили медсестры, врачи, больные, сама больница переезжала с места на место, разрушались и строились храмы, дороги, дома. Неизменной оставалась  Громыхалова:  женщина грузная, высокая и необъятная. Когда садилась Громыхалова на стул, то приходилось подставлять второй, чтобы поместилась ее природная конструкция.

Черты лица у Громыхаловой оставались мужескими,  словно на свет должен был родиться богатырь  Илья-муромец, даже после того, когда она превратилась из девушки в женщину и мать, родив трех мальчиков. Не смягчился голос, не занежилась кожа, не убавилась мускулатура.

В больницу Громыхалова приходила чуть свет. Находилась в кабинете в строго отведенные часы работы,  как послушный солдат на боевом посту.   Не дай Бог, кто-то из больных придет минутой позже положенного времени и постучится к ней в кабинет.

- Не принимаю, опоздал, вишь двенадцать уже, что телился то, с утра придти нельзя что ли? – громовым баритоном, будто  мужчина отвечала Громыхалова.  На что больной передергивался от страха,  забывал, зачем и приходил в больницу, ведь все вроде у него со всех боков живо и здорово.

Как-то в стареющую зиму, отбывающую последние дни февраля на земле, приковылял в больницу старик на одной ноге, вторая по колено ампутирована после войны. Пришел раненько, чтоб всех экзекуторов-медиков, как говорил он, обойти успеть.

Дали ему талончик к зубному, ждать очередь у которого пришлось около часа; поспать и похрапеть успел у дверей. Потом заглянул он к окулисту, что-то глаза у старого слабо видеть стали. Так от одного экзекутора-медика к другому и ходил, как по неделимой цепочке единого механизма. С жалобами на оставшуюся в живых  разбольную ногу заглянул старик от окулиста - к хирургу-юмористу:

-         Есть тут у меня способ лечения один, чтоб ты вовсю оставшуюся жизнь  и не мучился больше, - отвечал врач на жалобы больного.

-        Прошу вас, пропишите мне энто лечение, - попросил старик.

-        Да отрезать надо ногу твою, вот и конец всем болям-выворачиваниям придет, - сдерживая улыбку, ответил тот.

Старик стал нем, как рыба. Вышел он от хирурга, и решил домой отправиться, подальше  от таких юморных экзекуторов. Потом вспомнил старик, что к терапевту зайти ему бабка велела, так как кашляет он часто, вот и надо легкие послушать. Терапевтом оказалась Громыхалова.

-                    Можно зайти, - робко отрывая  дверь, спросил старик.

-                    Осталось пять минут до конца приема, если уложишься в них, то заходи, -   тяжелозвучно ответила Громыхалова.

-                    Да, да, я, да я, я, я уложусь, - стушевавшись, почти заикаясь от  удивления громкости звуков, вылетевших  из   женских уст, пролепетал старик.

Он вошел в кабинет, прошел к столу и сел.

-                    Пожалуйста, послушайте мне легкие, что-то кашель меня одолел,  зараза такая.

-                    Да, ты желтый весь, как песок, тебе анализы сдать нужно, а потом уж на прием приходить, - громыхая словами, которые приговором раздались в ушах старика, выдала Громыхалова.

-                    Как желтый? Я сегодня умывался… Не может быть..., - проглатывая окончания  говорил  старик…

-                    Да, не в том смысле, у тебя  кожа на лице желтая, - второй раз повторила, будто приговор Громыхалова.

-                    Да, да, вы, вы послушайте, я, я  недавно и кровь, и мочу сдавал, - опять чуть ли не заикаясь, протягивая дергающейся рукой свою историю болезни с анализами и всеми листочками-справками, промямлил старик.

-                    А ты на какой улице живешь? – спросила строго медсестра, перебиравшая бумажки, и сидевшая напротив Громыхаловой.

-                    На Водяной, дом двадцать два, - ответил старик.

-                    Он же не с вашего  участка, - сказала медсестра Громыхаловой.

-                    Ты к Горемычному должен на прием идти, он твой участок осматривает - смягчив голос, не вдаваясь в тонкости написанных каракулей на бумажках-справках, складывая скорее их в историю болезни старика, - порешила громко и четко  Громыхалова.

-                    Спасибо, что-то я старый оплошал, чуть ли не сгибаясь в три погибели, словно слуга на приеме у вельможи, - ответил старик, почти выпрыгивая на одной ноге из кабинета Громыхаловой.

Выходя на улицу, старик огляделся, глубоко вздохнул всеми наполовину прокуренными, но еще жившими  и функционирующими легкими, натянул старенькую шапку-ушанку и поковылял домой. В голове его все  постукивали слова-приговор  Громыхаловой: «желтый как песок». «На себя бы посмотрела» - улыбнувшись, не зло подумал старик про Громыхалову. и заспешил домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

Старик остановился на минуту, вздохнул, поднял вверх голову и увидел солнце, которое в этот момент   выглянуло из-под серых и толстых, как пуховики, облаков, закрасовалось и  завоображало, будто красна девица перед зеркалом  сияющим румянцем, золотыми одеждами, напоминая о приходе долгожданной весны;  легко и радостно стало у него на душе,  и  заспешил  домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                                    Наталия Орлова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

                                              

 

 

 

                                      В захолустье

 

                                        Рассказы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

 

 

                                     

 

В захолустье

 

   (Рассказы бабушки, Анны Андреевны Овчинниковой)

 

 

Карасиха

 

Захолустный городок или узловая станция – так принято  говорить о Р-ке  Р-ой области. В Р… в разные годы двадцатого века съехались жители  Подвислова, Поплевина, Чемодановки, и построились здесь  Карасевы и Недоглядовы, Петровы и Рыжовы, Пышкины и Беловы…

Через городок проходят поезда бишкековский, оренбургский, пензенский  и другие.  Теперь они не все останавливаются. У поездов местные бабульки продают пирожки с капустой,  картошку с солеными огурцами, грибочки сушеные.

Некоторые пассажирские, по старой привычке, тормозят  на узловой. Обычно - это бешкековский, с него торгуют арбузами, дынями, персиками, абрикосами – всем тем, чем средняя полоса России обделена.

В этом городке происходят с людьми интересные случаи. Конечно, здесь живут  не  персонажи Островского и не жители Диканьки, ибо  век-то на дворе, Слава Богу, не девятнадцатый! В стольном граде на мерсах и ягуарах разъезжают  новые и старые русочи.

И все же… 

Жила в Р… семья – Карасевых. Жена - статная и высокая, коса толстая, а глаза, что вишни – наливные, карие. Муж –  мал ростом, да удал был. Огород пахал, на работу ходил, дрова колол, газового отопления в их доме еще не было.

Прожили Карасевы в счастье недолго. Муж запил горькую, да и стал над женой издеваться.  Приходит с работы домой, а служил он мясником на  мясокомбинате. В городке захолустном и такой заводишка в годы совка работал. Потом мясной комбинат закрылся, так как скот весь  сошел на нет в округе.

Так вот, придет муж с работы и начинает пилить свою жену: то она щи не досолила, то котлеты пережарила, то дом не натопила.

Так и пошло, и поехало. Будто-то кто-то разжигал  мужа, в доме -  прибрано и ладно, так нет же,  все ему не по нутру жилось. 

В один из дней жена чистила  дымоход, чтобы  печку к зиме подготовить. Мужа ждать не стала, сама решила управиться. Фартук надела черный - для такого дела самый подходящий; взяла нужное приспособление, да и полезла. Чистила она чистила, как тут вдруг муж родной вернулся с работы. И стал опять искать, к чему бы придраться, за что  жену попилить, будто черти его разжигали коленным железом.

-         Что ты, золу всю не отнесла на огород, а?  Опять, дрянь паршивая, все шиворот-навыворот сделала! – взбесился муж.

Жена в ответ ни слова. Молчит, как в рот воды набрала.

Слушала она, слушала, да не выдержала  в этот раз  мужниных   слов бранных. Все в ее женской и тонкой душе встрепенулось, перевернулось и взбунтовалось. Дочистила она дымоход, и побежала, куда глаза глядят. Бежит жена на всех порах, лицо в саже, из глаз-вишен слезы льются в три ручья, коса расплелась, фартук  задрался.

Бежит, торопится, а навстречу ей  идет  старушка соседская:  низенькая, маленькая, фигуркой худенькая, будто девочка. Только седые зачесанные в пучок волосы намекают на ее возраст.

-         Здравствуй, Карасева!  - улыбнувшись, сказала она бежавшей навстречу женщине.

Та остановилась, хотя не сразу разглядела соседку, от слез в глазах все расплывалось да двоилось.

-         Здравствуй, - еле слышно произнесла запыхавшаяся от бега женщина.

-         Куда собралась-то? – спросила, удивленная внешним видом Карасихи, старушка.

-         Да, муж опять ругается, орет, я и решила под поезд броситься, житья от него нету! Все ему не так, не эдак.

-         Под поезд?! Да ты в саже вся, грязная  одежда на тебе, фартук вот снять забыла. Как же так-то умирать, ты умойся пойди, а потом и под поезд не стыдно бросаться, - посоветовала худенькая старушка.

Карасиха вдруг ото сна очнулась. Дотронулась руками до лица: и руки, и лицо в саже оказались,  посмотрела на фартук - грязный, и обратно повернула.

Прибежала она домой, и умываться стала из рукомойника, что на кухне за печкой висел. Мужа нигде не было, словно след простыл.   

Переоделась Карасиха, фартук грязный в стирку положила. Потом чайку себе налила крепкого, варенье достала  прошлогодние - села вечерять. Попыталась Карасиха вспомнить, что куда-то она собиралась сходить, но вот зачем -  забыла. Так и осталась дома: допила чай, ужин разогрела и мужа села возле окошка дожидаться да носки ему штопать.

 

 

Параскева        

 

Воскресенье. В церкви у железной дороги, что в городке Р…  идет Литургия. Прихожан на пальцах можно сосчитать. Стоят и сидят на лавках  бабульки, крестятся, иногда перешептываются между собой.

Где ж им еще поговорить? На огороде раком или на четвереньках стоять приходится, чтоб  картошку прополоть, от жуков избавить, выкопать. На  лавках у дома летом не посидишь – пора огородная. Вечером  только можно выйти да лясы с соседкой поточить, если от усталости с ног не валишься. В церкви пошептаться – святое дело, Бог все слышит: и молитвы, и беседы наши  земные, суетные. 

Заходят в церковь молодые женщины, девушки. Кто свечку за здравие ставит,  кто молебен заказывает.

Батюшка ведет службу основательно, красивым баритоном четко и справно поет молитвы, выходит из алтаря и кадит по храму несколько раз за службу. Помогает ему сын лет десяти: невысокий, рыженький в веснушках парнишка, всегда  улыбчивый и открытый всему миру добротой и наивностью, присущей ребенку.

По церкви идет благоухание ладана и горящих свечей.   На клиросе певчие начали «Верую …» и прихожане запели следом. От этой молитвы недалеко и до «Отче наш…», а там и причастие подойдет.

В это воскресенье не было особого праздника или поста, поэтому причастников оказалось немного. Несколько старушек и два ребенка грудного возраста.

Среди  старушек  ждала причастие Параскева - грузная и необъятная женщина, которая давно страдала болезнью ног. Шла она всегда не спеша,  с боку на бок переваливаясь, напоминая кадушку на ногах. Иногда казалось, будто может она упасть, но не падала Параскева. Земля ее крепко держала.

         Занемогла она перед  воскресеньем, одолели ее суставы, запсиховали ее ноги,  да и решила причаститься. «Вдруг, душу скоро Богу отдам, как же без причастия то? Надо туда идти светлой и чистой совестью», - так рассуждала Параскева перед походом в церковь.

         Священник вышел с чашей из алтаря, и стал произносить молитвы, а готовые к причастию уже ждали и стояли друг за дружкой, скрестив на груди руки.

         Как твое имя? – спросил священник подходящую к чаше Параскеву.

Молчание. Параскева забыла про все на свете: очистилось ее сознание вместе с душой. Напрягла она память и стала думать.

В эти несколько секунд лоб ее  превращался от напряжения мыслительной деятельности то в гармошку, то разглаживался, становясь похожим на чистый лист бумаги. Думала, думала Параскева, да и выпалила, открыв рот:

-         Марфа.

Священник причастил женщину, она поцеловала чашу и отошла к столику, где взяла кусочки антидора и  запила их теплотой.

После чего Параскева, раскачиваясь с боку на бок, пошла и села на лавку, да так, что та немного скрипнула. Через несколько минут она встала, словно оса ужалила ее в мягкое место,   руками  схватила себя за голову, приговаривая вслух:

-         О, Господи, Боже святый, ой, память моя дырявая,  Марфа – это ж сестра моя, а я то Параскева с рождения. Как же это, ведь я имя  не свое перед чашей сказала, ой, что же делать то!

Старушки, сидевшие рядом удивленно, сочувственно, но с улыбкой на лицах смотрели на Параскеву.

Служба шла к  завершению.

Священник вынес крест, к которому  стали подходить все оставшиеся в храме прихожане. Настала очередь и Параскевы.

         Не выдержала она, и сказала батюшке о том, что произнесла  не свое имя перед чашей. Священник перекрестил Параскеву и произнес:

-         Господь всех нас видит и знает, иди с Богом,  Параскева.

 Параскева поцеловала крест и вышла из церкви, переваливаясь из стороны в сторону.

Легко грузной женщине стало на душе, хоть и ныли  при ходьбе ее тяжелые от болезни ноги, словно по пуду каждая.

 

                                               Околупова

 

Околупова последние годы жила совершенно одна. Деревянный дом ее гнил изнутри.   Снаружи он был неприглядного черного вида. Забор, окружавший небольшую усадьбу вместе с домом, стал  валиться к соседям  и тоже гнить. Вдоль него росли еще оставшиеся вишни, словно  покрывалом из белого цвета весной укрывали они неприглядный дом Околуповой. Огород был запущен до предела. Вместо картошки, моркови, лука, капусты рос бурьян из мокрицы и осоки.

         Почему так произошло с Околуповой, неизвестно. Может, лень ее взяла, может, грусть-тоска напала, что всякое желание жить и бороться отбила, как когда-то у Обломова.  

Муж ее давно умер, сын спился и тоже ушел на тот свет, а дочка с внуком проживала в столице. Околупову она навещала, да только редко.

         Приходили к Околуповой соседи, приносили еду, жалели несчастную. Только  не могли они помочь Околуповой. На соседей  болезни разные напали или старость немощная подкралась. Самим им, то  дети, то внучата помогали.

-         Что ж ты не выходишь на улицу то, Околупова, - спросила как-то соседка Маша, которая принесла ей жареной картошки с квашеной капустой.

-         Да зачем мне выходить, на улице холодно, - ответила Околупова и стала быстро есть, словно торопилась куда-то.

Маша ушла домой. Следующий день  Околупова опять дома   просидела. Так прошло несколько дней, а она все не показывала носа на улицу.

Соседка Маша  заволновалась, потому что приметила: Околупова из дома три дня  или чуть более не выходит.

Пошла Маша к Околуповой. Заходит и кричит громко, чтоб  хозяйка услышала:

-         Соседка, ты где?

Никто ей не ответил. С террасы  зашла Маша в дом, прошла в в сырую, пахнущую плесенью комнату, где и увидела Околупову.  В старом платье, в лохмотьях, в драной шубе и шапке лежала она на старой железной кровати, и только мыши туда - сюда возле тела сновали.

Отпевали Околупову в местной церкви Рождества Богородицы. Приехала дочь из Москвы с внуком. Только не узнала она лежащую в гробу мать: переродилась она из седой, худой,  морщинистой старухи в молодую женщину, красивую, улыбающуюся  прощавшимся с ней нескольким соседям, дочери и внуку.

          

                                              

Непоседливая

«О безумный человече, доколе углебаеши, яко пчела, собирающе богатство твое…» Православный молитвослов.

        

 

         Непоседливой перевалило за восьмой десяток, но возраст в делах житейских  не помеха. Свет покажется в ее окне,  она и встает,  кряхтя и охая от болей разных в суставах. Разомнет косточки, приберет седые волосы в платок, да и в магазин бежит, завтрак готовит, носки штопает. Юркая и шустрая она с утра до вечера крутилась как белка в колесе.

В огородную пору  на своем приусадебном участке с первыми петухами над грядками стоит. Со стороны может показаться, что  заклинания особенные, огородно-посевные произносит над огурцами и морковкой, а она  только полит, поливает, окучивает, сажает, пересаживает, с сорной травой-муравой борется, а иногда  с каждым цветком-красавцем разговаривает.

         В обед  не видно Непоседливую. Спит или огурцы  солит в деревянном доме, что куплен  при советах -  лет тридцать с хорошим аршином назад.

В те годы молодая, статная, светловолосая и остроглазая Непоседливая переехала с мужем и первым ребенком  жить   из   казахстанского городка  в Подмосковье, дабы быть при работе и деньгах, а, значит, всегда с куском. В годы войны и в далеком Казахстане голодно жилось Непоседливой, поэтому и пеклась каждый божий день о хлебе насущном. В Подмосковье поначалу  жили они  в общежитии, потом квартиру получили, но  и домик прикупили с огородиком, чтобы грядки под лук, морковку, укроп и ягодку разную разводить. Непоседливая в земле возилась  до самозабвения, хлебом ее не корми, дай только прорыхлить да прополоть грядки любимые, дорогие. 

 Родились в Подмосковном городке у Непоседливой   двое детей, а потом и внуки появилась. Выросли дети, внуки и разъехались все по городам-громадам: кто в Москву, кто в Питер укатил. Старшая дочь никуда не уехала,  в Подмосковье замуж вышла, да так и обосновалась здесь жить. 

В один из дней огородной страды Непоседливая  как обычно пришла в загородный дом, как только  рассвело. Муж, не любивший  огород, остался досматривать один из снов на любимом горбатом от изношенности диване в городской квартире. Накануне он обещал жене, что придет  помочь часам к десяти. Непоседливая, что каждодневно и в день по несколько раз с отдыхом на завтрак, обед и ужин  пилила мужа, как пила электрическая, на этот раз не возражала.

У нее в голове давно созревал стратегический план по захвату одной территории, который не одну ночь не давал уснуть Непоседливой и рождал непревзойденные ходы, как в шахматной игре. В последнее время жаловалась она мужу, что мал их огород с садом, что, дескать,   прикупить бы землицы то, на  которую  год от года растет прейскурант.

Непоседливую никто не слушал, всерьез не принимал ее речений: ни дети, ни внуки, ни муж родной. Думали: «Пусть бабуська наша пофантазирует, зачем перечить и мечты светлые обуздывать, ими и живет человек в наши дни».

  Дети давно имели по одной или две квартиры в Москве, внуки благополучно учились и заканчивали школы, институты. Никто ни в чем не нуждался, денег  хватало и на учебу, и на развлечения, и на отдых (летали и на Мальдивы, и на Шри-Ланку). Суетилась и беспокоилась одна неуемная Непоседливая, выстраивая комбинации,  покруче самого Остапа Бендера.

В очередной приход на огород она вдруг нечаянно обратила внимание на бесхозный соседний участок с плохеньким домом в два окна.

«Что-то давно не видно хозяев, где ж они,  непутевые?»,- подумала про себя Непоседливая и в сотый раз, склонившись над грядкой, стала  продергивать морковку. Потом выпрямилась, в спине что-то хрустнуло, звякнуло, но она не поняла, разогнулась, согнулась, опять выпрямилась и в очередной раз прищуренными, хитренькими глазками посмотрела на соседнюю заманчивую территорию. «И вчера их не было, и на прошлой неделе; да, давненько я их не встречала. Вон и бурьян  совсем заполонил огород, словно лес низкорослый распространился и раскинулся, того и гляди, дом зарастет и покроется ветошью и зеленью…, как же это они? Руки, ноги и мозги не из тех мест растут что ль?»,- не унималась мысль-егоза Непоседливой.

«Надо с этим участком что-то делать, а что если…», - оборвалась вдруг мысль, скрывшись, словно стрекоза за соседним листом подорожника, ибо на горизонте показался муж. Шел вразвалочку, лениво и неспешно, словно растягивал время, пытаясь удлинить минуты отдыха.   

Муж Непоседливой не любил копаться в земле, поливать, рыхлить, полоть всю эту листообразную ботву, посаженную женой-колготихой. Избегал и убегал, скрывался и шифровался, как мог, от ценных указаний  или, как сокращенно говорят,  ЦУ   Непоседливой.

- Старый, что-то я наших соседей нерадивых, прости Господи,  давно не видела? Ты их не встречал, когда без меня здесь бездельничал, а? – открыла рот Непоседливая, когда муж  зашел на участок, основательно оглядев сад,  и присаживаясь на ступеньках дома отдохнуть, будто корабль зашедший в порт и бросивший  якорь в воду.

- Дай отдышаться то, старая, - ответил он, добавляя через минуту,- да, давненько я не встречал соседей и в городе не видел. Может, уехали куда, да и Бог с ними. Нам то они и когда приходили не мешали, словно невидимки спускались с небес.  

На том и оборвался разговор, как нитка при вязании. Муж  своим делом увлекся, а Непоседливая пошла готовить стол к обеду, но жила, терзала и разъедала мысль-егоза о соседской территории и  ее будущем стареющую голову.

После обеда решили отдохнуть маленько, потом  на огород вышли и пока солнце не село отдыхать, тоже не  присаживались. С  приходом сумерек, муж поплелся усталый в городскую квартиру, а Непоседливая решила заночевать в доме, потому что утром следующего дня задумала воплотить комбинацию в жизнь.

На следующий день муж, придя на огород, увидел следующую картину: .    Соседний дом оказался в глубине их приусадебного участка, забор  соседский отодвинут настолько, на сколько оказалось возможно захватить и огородить, присоединить позабытый и зарастающий участок к своему, таким образом, удвоенному и расширенному до пределов мечтаний старухи.

Непоседливая с двойным энтузиазмом, согнувшись  в три погибели, выдергивала сор на присоединенной территории, время от времени, разгибаясь, издавая скрип стареющими суставами, похожий на скрип деревянной телеги, и осматривая свой удвоившийся участок внимательно, как полководец вверенные ему войска.

-  Ты что старая, совсем ополоумела? Мало тебе своих грядок, так ты на чужие забрела-залезла? – Войдя в сад,  закричал пораженный муж.

-    Да там лес из репьев да крапивы стоял, дом, словно гнилой зуб, раскалывался и изнутри стал гнить и чернеть, сто лет никто не захаживал на участок, что ж добру-земле то пропадать? – взъерошилась, взбунтовалась, взвинтилась и натянулась, как струна,  Непоседливая.

- А ну, сейчас же верни дом на место, безумная женщина, пока тебе за такое самоуправство по шапке не накостыляли! –  грозой разродившись,  скомандовал муж.

 - Пока не поздно, поставь дом на место! – прогремел во второй раз мужской разум.

- Да иду я,  уже иду, расшумелся,  только руки помою вот,  - окуная в бочку с водой грязные от прополки руки, повиновалась Непоседливая.

Через полчала к их приусадебному участку прикатил кран, а следом прибежала Непоседливая. Длинная и могучая рука техники схватила и   подцепила соседский дом (на высоте  он оказался  крохотный и легкий, словно  из папье-маше), и вернула на обетованную  землю. Затем таким же образом на своем месте оказался и забор.

Кран развернулся, сложил могучую руку, и покатил восвояси. Непоседливая  посмотрела на соседний участок и слезу пустила. В этот момент лицо ее искажалось от великой потери-утраты. Все в ней сжалось, перевернулось, опустилось, содрогнулось. Непоседливая стояла разочарованная и потухшая, словно у нее отняли то, ради чего несколько ночей стрекотала мысль-егоза, и жила, кипела энергией безобидная стяжательница земных благ  Непоседливая.

 

Удомля

        

В старинном селе со сладким названием  Пряниково  заневестилось утро,  и поколесил-покатил  новый день для четырех тысяч  жителей.

На одной из улиц в скромном  доме со старой,   местами худой, дырявой и  покосившейся крышей, словно шляпка у гриба,  жила   бабушка, старушка  -  Серафима  Удомля.

  Встала она в этот день  не рано и не в обед, умылась, надела халат, жилетку на пуху и села чаи попивать. Тут же, на столе стояли   варенье и бублики, но вкус белых, немного зачерствевших и загрубевших бубликов,  отличался от  вкуса  бубликов из   детства  -  пахучих, мягких, сладких.

Чуть позже Серафима включила черно-белый ящик и стала смотреть новости, где показывали чрезвычайное происшествие в Японии. В Тихом океане случилось землетрясение, превратившееся в   страшное цунами. Дома по мановению ока одним махом волна забирала и уносила в пучину  морскую.  Стихия стерла, как ластиком, прибрежный город  Рикудзэн-Таката. По всему побережью  вспыхивали, как спички в руках виртуоза,  пожары.  Горящие языки  пламени  безжалостно уничтожали  постройки японцев

В это же время в океане образовался  прожорливый, крутящийся водоворот, похожий своей протяженностью на прямую кишку, который унес в бездну океана корабль со ста пассажирами.

Произошло возгорание и выброс радиации в малых дозах из атомной АЭС – одной из двадцати пяти крупнейших в мире.

 - Батюшки, Свят, помилуй нас Господи,  никак конец света близится, чего же это твориться то? – вскрикнула, возмутившись, бабушка Серафима.

«Говорят, что японцы умная и продвинутая нация, а вот, глядит ка, построили на своем островке такую мощную дуру-станцию атомную, что взорвется и взлетит на воздух вся их маленькая страна со всеми ее нано-ноно-потрахами  и скоростными телегами. Ничему их Хиросима не научила! Остров с ноготок,   японцев много, словно муравьев в муравейнике. Так же как муравьи, эти самые узкоглазые и круглолицые японцы снуют да снуют, копошатся  чего-то, все им мало. Эх, беда, да и только!»  - рыхлили, боронили мысли душу  Серафимы Удомли.

 Досмотрела она новости, взяла  листок чистой бумаги, ручку нашла и села писать письмо.

«Уважаемый премьер-министр Сунь Хунь, здравствуйте! 

Вы пошто понаделали у себя в Японии станций энтих, которые атом жрут и энергию людям дают, а потом этот атом  взрывается и губит, бьет по живому всему: люду мирскому, тварям морским, природе-матушке ?!

Зачем возводить такие чудовищные предприятия на вашем острове-государстве?

Непутевый, некудышный вы правитель, Сунь Хунь!

Остров свой беречь надо, вы ж на нем живете, детей рожаете, а вы станции строите там, да страсть какие станции! Забыли наш Чернобыль что ль, или  два своих  погибших городка с  перстенек:   Хиросиму и Нагасаки? 

Вашу  землю там, в море  колышет, сдвигает,  дно морское вздымается и   ходуном ходит, а вы строите, возводите, как стога сена в пору сенокосную, ваши станции, что потом по швам рвутся и яд выпускают, как змеи, от трясения энтого.

Вашего городка Таката уже нет на месте, все! Ушел он в иные миры!   Унесло его как бумажный кораблик  в океан. Вот вам картинка наглядная, сегодняшняя.

         Вашему острову-государству разумно действовать, может быть, в большей степени  развивать туризм и  бизнес с Россией, ибо мы недалеко от вас находимся и иной какой, более безопасный метод искать для отопления. Но атом – это беда, беда всего люда!

         Доберусь я до вас, если не примете мер, если не станете жить в ладу с природой - матушкой. Запомните,   напишу  в ООН, чтобы там нашли на вас управу!!!

Серафима Удомля, 11 марта 2011 г., село Пряниковое»

 Письмо Удомля запечатала в конверт и  отнесла на почту. На конверте она указала адрес: Япония, премьер-министру Сунь Хунь.

На почте удивилась ее письму работавшая там много лет  Марфа Притихшая. Она, молча, взяла у Удомли конверт, ответив:

- Не волнуйся, Серафима, твое письмо завтра  уйдет в Японию. И улыбнулась немного, чего бабушка  не увидела, ибо пошла к входной двери.

На следующий день письмо Удомли лежало в милиции. Притихшая Марфа не отослала его, а распечатала и прочитала. Она чуть не описалась  от смеха. Запечатав обратно письмо, Марфа,  недолго думая, отнесла послание-наказ Серафимы   в милицию.

Через неделю или две Удомля написала повторное письмо, но уже нашему президенту, ибо узнала, что, то ли  в Ярославской, то ли в Ростовской области идет ходом строительство новой АЭС.  И опять Притихшая сдала его, как мошенника и дебошира,  в милицию.

Удомлю вызвал сам  начальник - по прозвищу Доильник и по фамилии Наглодайкин.

Посмотрел   Наглодайкин  на старуху и сказал:

-  Серафима, ты, что ж это письма такие пишешь?

- Сейчас у нас что на улице стоит, начальник? – улыбнувшись  и сощурив проницательно-добрые и смеющиеся глаза,  спросила Удомля.

- Как что, весна! – лихо и  по-командирски ответил  Наглодайкин.

- Нет, у нас демократия и свобода слова, вот и можно все, что застряло-зазанозилось  в душе говорить,  писать, кричать. И  пишу я, кажись,  не вам. У вас снега зимой не выпросишь, не то, что крышу покрыть наново.

Покраснел и смутился Наглодайкин. «И в самом деле – демократия, будь она не ладна! Но если такое письмо дойдет до самого президента, нам по шапке дадут. Что ж делать то? Как присмирить и образумить старуху?» - засвербило   в  Наглодайкине.

- Ладно, отпускаю тебя, ступай домой, - сказал он.

- Бывай начальник, опять улыбнувшись, -  попрощалась Удомля.

На следующий день Серафима отправилась на семичасовом автобусе в районный городишко Грязь, в котором перед автовокзалом лежала гоголевская лужа в русскую распутицу: поздней осенью  и ранней  весной.  В городе Серафима опустила новые письма: одно в Японию, другое  президенту России. 

Спустя неделю начальнику милиции села Пряниково, позвонил глава  Грязи, который каким-то образом получил в руки письма Удомли. Он  приказал  разобраться со старухой, иначе  всех снимет  с должностей.

Наглодайкин выслушал приказания и решил отправиться к главе администрации села  – Принимайкину за помощью.

Принимайкин  и Наглодайкин выпили по стопарику и стали обсасывать  дело  Удомли.

- Слушай, а давай из бюджета села покроем крышу этой надоедливой Серафиме? – предложил Наглодайцев.

- Эх, от бюджета, мой друг, одни рожки да ножки остались. Нету денег, нету, - ответил печально Принимайкин.

- Что ж делать то? – вопрошал начальник милиции.

- Что, что, придется скидываться нам между собой, а в следующем году возместим свои убытки как всегда с лихвой, когда деньги из области поступят, - порешил глава сельсовета.

- Придется, - с кислой миной ответил Наглодайцев.

Через неделю Удомля жила под новой крышей, пила чай с вареньем и любимыми бубликами. Забыла она про письма, но не забыла про ужас землетрясения в Японии. Нет, нет, да приговаривала про себя: «Господи, спаси Ты и помилуй  неразумного Сунь Хунь и страну его с япошками -  старыми и малыми!»

 

Миллион

 

- Боже милостливый!  Что это, Господи ты,  Боже мой,  на мою карту, куда приходит  пенсия, свалился миллион! Да как же такое может быть, откуда этот миллион упал, с потолка что ли?  Что это за ящик такой железный, что такую невообразимую цифру  мне показывает, -  сокрушалась вслух бабка Авдотья.

Банкомат после проделанной Авдотьей операции, выплюнул ее карту, но она решила обратно вставить ее и еще раз проверить, ибо не верила глазам своим. И во второй раз банкомат показал  невообразимую для нее сумму – миллион.

         «Что же делать то? Снять или не снять хотя бы сто тысяч рублей: на крышу новую, моя совсем прохудилась, на забор,  мой совсем почернел и того и гляди рухнет. Да кто крыть то будет или новый забор ставить, сыновей то у меня нет?   Вот телевизор и  очки новые, чтобы его смотреть, мне бы пригодились, а остальное дочке  оставила бы. Снять мне деньги, не снять, даже и не знаю? Вот задача то выдалась?» - ломала голову Авдотья, озираясь по сторонам,  но прохожих никого не было, кому охота  утром, да еще  в субботу  специально тащиться к   банкомату?

Банкомат в селе Толстовском стоял в сбербанке, работавшем и по субботам,  но сам он  оставался закрыт. 

         «Нет, что-то тут не то, снимешь, да и влетишь на еще больший грех, нет, помилуй меня Боже! Пойду-ка  я  к   Клаве, она от природы своей умная и мудрая, как сто китайцев, она то меня надоумит что и как делать», - порешила бабка Агафья и поплелась не спеша домой.

         - Здравствуй Клава! Я к тебе, помоги, а то моя голова просто кругом идет. Не знаю, что порешить то.

- Заходи, Авдотья, здравствуй, что случилось то? – удивленно, смотря из-под очков на соседку, произнесла Клава.

- Да пошла пенсию снять, а там стоит миллион вместо моих грошей кровных, что такое, ума не приложу?

- Какой миллион, на твоей карте миллион? Не может быть, как так миллион? - задавая вопросы то Авдотье, то самой себе,- рассуждала Клава.

Минут пять две старушки молча, смотрели друг на друга. Авдотья  достала и покрутила в руках эту самую карту, на которой оказался  миллион. Клава взяла ее из рук соседки и тоже повертела как на диковину заморскую, и отдала законной владелице.

- Надо было снят хоть сто тысяч, - вдруг неожиданно выпалила Клава, снимая очки и протирая их носовым платком, - разве ты за всю жизнь таких денег не заработала, да и государство бы наше не обеднело бы.

- Да, ты такая умная, вот иди и сними, а потом приедут судебные приставы и последние штаны  опишут и увезут вместе с ними и тебя, - в сердцах возражала Авдотья.

- И это правда, что ж тебе делать? Как подсказать то тебе, даже и не знаю. Ой, а давай я позвоню своей дочке моей в город, может она что дельное и разумное  скажет нам, дурам старым.

         - Да, и, правда, звони.

После звонка дочери Клава пришла  на кухню, где они сидели с Авдотьей, и начала:

- Моя Марина говорит, что деньги ни в коем случае снимать не нужно. В понедельник иди в сбербанк и там разбирайся насчет своего миллиона.

- А она права, я и забыла вовсе про банк, да и сегодня он будет до обеда работать, но я находилась, устала. В понедельник, как ты и говоришь, пойду,   ох, и устрою я там им разнос, - выдала Авдотья.

         В понедельник утром, как только открылся банк, она оказалась первой среди немногочисленных клиентов.

-  Здравствуйте, вот моя карточка, на ней  миллион пришел,  когда в воскресенье в банкомат ее вставляла. Что ж это такое получается, девушка, какой такой миллион, откуда? – на повышенных аккордах своего голоса говорила Авдотья.

- Здравствуйте, не волнуйтесь вы так, женщина, сейчас все посмотрим.  

Девушка взяла карту у Авдотьи, проделала с ней необходимые банковские операции, и, глядя на ожидающую беспокойную клиентку, сказала:

- Вы знаете, женщина, на вашей карте только пенсия и никакого миллиона нет.

- Как нет? - удивилась Авдотья,- вчера был, а сегодня  нету, сбежал за ночь что ли? Что же это такое, никаких нервов  не хватит! Что за выкрутасы такие выделывает этот самый банкомат, а теперь ваш компьютер?

- Возможно, произошел сбой системы, такое бывает, не волнуйтесь вы так, - мягко и обходительно успокаивала Авдотью  девушка.

- Ох, эти ваши компьютеры, мать вашу так, - разнося всех в пух и прах, чуть не выругалась всегда сдержанная  Авдотья, - смотреть лучше нужно, когда тыкаешь по клавишам, тогда не будет этих самых сбоев-набоев,-  заключила, будто доказала теорему растревоженная клиентка .

-  Извините еще раз нас за происшедшую ошибку, вы пенсию будете снимать? –  вежливо обратилась девушка.

- Да сниму уж, а то так вообще без денег останусь в следующий раз, не дай Бог, с вашими шутниками  компьютерами.

Через несколько минут девушка выдала Авдотья  пенсию, оказавшейся  ничтожной долей  того самого загадочного миллиона, который то ли был, то ли привиделся ей, будто во сне . Старуха пересчитала деньги,  положила их в кошелек и отправилась в магазин, где купила себе  печенье к чаю, чтобы заесть сладким кушаньем пересоленные приключения этих дней.

 

Приворот

 

В небольшом, но и не маленьком городишке, в захолустном и грязном, каких много разбросано по  России,   стояли домишки: одно и двух этажные, в них жили обычные русские  люди, что и водочку любят, и матом умеют обложить, и быль-небылицу о соседе сложить. Жили, работали, любили, разводились, детей рожали, ничего особенного и из ряда вон выходящего с ними как будто бы и не происходило. Жизнь городка шла  своим чередом, один день сменялся другим, и все они походили друг на друга, как братья-близнецы.(удавшееся или нет сравнение?)

В одном из неказистых домов жила семья Кулебякиных. Жену звали Василиса, мужа – Василий.  Жена работала на почте, а муж слесарничал в одной из мастерских при ремзаводе. Помаленьку жили, в силу своего ума и образования, вещизмом не страдали, обставлять стенками и мягкой мебелью дом не рвались,  на море или в иные заморские края  не ездили. Вечерами муж телевизор на диване смотрел, жена ужин готовила, дети во дворе играли или уроки делали, шалили, шумели, как и полагается детям. Иногда Василиса ворчала и пилила Василия, что, мол, пришел под мухой, а иной раз и он критиковал вторую половину за то, что щи пересолила, котлеты пережарила, и  постирать его брюки забыла. Так жизнь семьи изо дня в день и проходила, ничего примечательного она собой не представляла, шла своим неспешным образом, как циферблатные стрелки.

Наступила весна, распустился сад и яблони, груши, сливы у дома Кулебякиных  надели белые шали, будто нарядились для особого торжества. Расцвела особенно в это время Василиса, стала глазки подкрашивать и каждый день надевать на работу разные кофточки.

- Что это ты моя, ненаглядная, будто в невесты собираешься, так разряжаться то стала? - спросил однажды муж…..

- А просто весело мне, я ж еще молодая, кровь во мне играет, а ты на меня который месяц и не смотришь, да и спим мы как чужие уже год или два. Может, кому и я еще приглянусь, замуж позовут, что думаешь не брошу тебя, не уйду? – отвечала Василиса Василию, который от таких слов просто опешил.

Он с зимы стал часто на работе ночевать, говорил, будто две смены работает, много сломанной техники накопилось, так к лету надо всю починить.

- Да кто ж тебя с хвостами, с детьми возьмет то, эх, баба, глупая ты, говорят мозги у вас куриные, да так оно и есть.

- А у вас какие мозги, кобелиные? Разве плохо тебе живется, что ж ты налево стал ходить? У тебя дети, ребята, какой им пример то показываешь?

- На какое лево я стал ходить, я работаю, пашу можно сказать за двоих, ты что огород городишь, белены объелась что ли?

- Мне все известно, где и с кем ты там работаешь, люди у нас очень добрые все выложили как на духу, когда видели, как ты утром от Клавы уходил, шило в мешке не утаишь

- От какой такой Клавы? Не знаю я никакой Клавы, - врал и выкручивался Василий.

- Ладно, не знаешь, так и не знай, - вдруг остановилась Василиса и решила прервать ненужный разговор. Она была от природы хоть и острая на язык, но некоторой бабьей мудростью все же обладала. Не дала себе распалиться, решила прекратить ненужный спор, взяла себя в руки. Руганью и спорами все равно не поможешь в таком тонком житейском деле. Прихорошилась жена, взяла сумку и отправилась на работу.

 После работы Василиса решила пойти к бабке Марфутке, что разные травки знает, разные болезни и хвори вылечивает.

- Помоги, Марфутка, наше семейное житье-бытье стало по швам трещать. Василия к себе надо привязать, чтобы не ушел никуда от меня, а то боюсь я, останусь с двумя детьми одна, что делать то буду. 

- Да как же, милая моя, девка, я тебе помогу? Чем же я к тебе его привяжу, цепями что ли?

- У тебя ж травки разные, может быть, дашь мне какую, а я его напою и все у него пройдет, а, Марфутка?

Налила Марфутка чай с мятой, поставила Василисе, та выпила и успокоилась маленько.  Стала и Марфутка чай, угощенье поставила:  варенье, печенье, потом  разговоры бабские пошли, простые и житейские. Так за разговорами Василиса и успокоилась совсем, забыла о Василии, о его измене, повеселела и со спокойным сердцем пошла домой к детям и мужу.

Несколько дней Василиса жила радостная и веселая, будто забыла она измену Василия. Провожала и встречала с работы его с лаской, нежностью, даже целовала в щечку. Щи не пересаливала, котлеты не пережаривала, сама даже себе удивлялась, как так получается такое.

Как-то утром Василиса как обычно собиралась на работу, но почему-то радости в ее сердце не было, душа как-то волновалась, сжималась, словно от обиды, от грусти какой. Не могла понять Василиса что с ней такое, старалась как обычно улыбаться и радоваться, но улыбка получалась не настоящая, не искренняя.

- Что с тобой, Василиса, на тебе лица лица нет, вся какая-то тревожная, только не показываешь этого, - спросил муж.

- Не знаю что со мной, не знаю почему я такая, не могу понять, Вася, будто что-то во мне оборвалось, тревожит что-то, а что понять не могу.

- Да, дела…

Разошлись они по работам, так и не окончив разговор, ибо спешили оба, да и как его заканчивать никто не знал.

После обеда Василисе позвонили на работу и сообщили, что Василий лежит в больнице. На работе случилось ЧП, на него каким-то образом упала большая …деталь и задела позвоночник.

Василиса все бросила и помчалась в больницу. Врачи не обнадежили, они сказали правду:

- Ваш муж не будет теперь ходить, мужайтесь.

- Как не будет ходить, он же утром сам уходил на работу, - в слезах, не веря доктору говорила Василиса, - где он, доктор, пустите меня к нему, я хочу его видеть.

  - Чуть позже, он в операционной сейчас.

- Господи, сделай что-нибудь, за что же это, - молилась и плакала одновременно и вслух, не стесняясь проходящих медсестер,  Василиса.

У меня же двое детей, их поднимать и ставить на ноги нужно, что же это, Господи! Помоги, не оставь меня грешную!!!- причитала Василиса

- Выпейте воды, женщина, - протянув стакан с водой, сказала медсестра, - успокойтесь.

- Как же успокоится то, муж теперь инвалидом станет, а у нас двое детей, ой, беда, - опять заголосила Василиса, но потом вдруг что-то вспомнила, чуть не уронила недопитый стакан с водой, встала, вытерла слезы, одернула платье и опять села на стул. Она успокоилась и в голове ее пробежала мысль: «Неужели, Марфутка приворот какой совершила? С Василием эта беда после того как к ней я сходила случилась, ой, неужели? » От этой догадки сердце Василисы посидело, постарело и стало ей в эти самые минуты уже не тридцать лет, а все шестьдесят. «Вот значит как оно теперь, навсегда ко мне теперь Василий прикован будет, как и я к нему, словно на цепи мы теперь около одного дерева ходить станем, никто не сбежит и не порвет эту железную цепь».

 

Громыхалова

 

Громыхалова работала в сельской больнице около четырех десятков лет.  Интересно, что на протяжении всех этих лет она не менялась. Зато менялась власть, эпоха, погода, времена года сменяли друг друга, приходили и уходили медсестры, врачи, больные, сама больница переезжала с места на место, разрушались и строились храмы, дороги, дома. Неизменной оставалась  Громыхалова:  женщина грузная, высокая и необъятная. Когда садилась Громыхалова на стул, то приходилось подставлять второй, чтобы поместилась ее природная конструкция.

Черты лица у Громыхаловой оставались мужескими,  словно на свет должен был родиться богатырь  Илья-муромец, даже после того, когда она превратилась из девушки в женщину и мать, родив трех мальчиков. Не смягчился голос, не занежилась кожа, не убавилась мускулатура.

В больницу Громыхалова приходила чуть свет. Находилась в кабинете в строго отведенные часы работы,  как послушный солдат на боевом посту.   Не дай Бог, кто-то из больных придет минутой позже положенного времени и постучится к ней в кабинет.

- Не принимаю, опоздал, вишь двенадцать уже, что телился то, с утра придти нельзя что ли? – громовым баритоном, будто  мужчина отвечала Громыхалова.  На что больной передергивался от страха,  забывал, зачем и приходил в больницу, ведь все вроде у него со всех боков живо и здорово.

Как-то в стареющую зиму, отбывающую последние дни февраля на земле, приковылял в больницу старик на одной ноге, вторая по колено ампутирована после войны. Пришел раненько, чтоб всех экзекуторов-медиков, как говорил он, обойти успеть.

Дали ему талончик к зубному, ждать очередь у которого пришлось около часа; поспать и похрапеть успел у дверей. Потом заглянул он к окулисту, что-то глаза у старого слабо видеть стали. Так от одного экзекутора-медика к другому и ходил, как по неделимой цепочке единого механизма. С жалобами на оставшуюся в живых  разбольную ногу заглянул старик от окулиста - к хирургу-юмористу:

-         Есть тут у меня способ лечения один, чтоб ты вовсю оставшуюся жизнь  и не мучился больше, - отвечал врач на жалобы больного.

-        Прошу вас, пропишите мне энто лечение, - попросил старик.

-        Да отрезать надо ногу твою, вот и конец всем болям-выворачиваниям придет, - сдерживая улыбку, ответил тот.

Старик стал нем, как рыба. Вышел он от хирурга, и решил домой отправиться, подальше  от таких юморных экзекуторов. Потом вспомнил старик, что к терапевту зайти ему бабка велела, так как кашляет он часто, вот и надо легкие послушать. Терапевтом оказалась Громыхалова.

-                    Можно зайти, - робко отрывая  дверь, спросил старик.

-                    Осталось пять минут до конца приема, если уложишься в них, то заходи, -   тяжелозвучно ответила Громыхалова.

-                    Да, да, я, да я, я, я уложусь, - стушевавшись, почти заикаясь от  удивления громкости звуков, вылетевших  из   женских уст, пролепетал старик.

Он вошел в кабинет, прошел к столу и сел.

-                    Пожалуйста, послушайте мне легкие, что-то кашель меня одолел,  зараза такая.

-                    Да, ты желтый весь, как песок, тебе анализы сдать нужно, а потом уж на прием приходить, - громыхая словами, которые приговором раздались в ушах старика, выдала Громыхалова.

-                    Как желтый? Я сегодня умывался… Не может быть..., - проглатывая окончания  говорил  старик…

-                    Да, не в том смысле, у тебя  кожа на лице желтая, - второй раз повторила, будто приговор Громыхалова.

-                    Да, да, вы, вы послушайте, я, я  недавно и кровь, и мочу сдавал, - опять чуть ли не заикаясь, протягивая дергающейся рукой свою историю болезни с анализами и всеми листочками-справками, промямлил старик.

-                    А ты на какой улице живешь? – спросила строго медсестра, перебиравшая бумажки, и сидевшая напротив Громыхаловой.

-                    На Водяной, дом двадцать два, - ответил старик.

-                    Он же не с вашего  участка, - сказала медсестра Громыхаловой.

-                    Ты к Горемычному должен на прием идти, он твой участок осматривает - смягчив голос, не вдаваясь в тонкости написанных каракулей на бумажках-справках, складывая скорее их в историю болезни старика, - порешила громко и четко  Громыхалова.

-                    Спасибо, что-то я старый оплошал, чуть ли не сгибаясь в три погибели, словно слуга на приеме у вельможи, - ответил старик, почти выпрыгивая на одной ноге из кабинета Громыхаловой.

Выходя на улицу, старик огляделся, глубоко вздохнул всеми наполовину прокуренными, но еще жившими  и функционирующими легкими, натянул старенькую шапку-ушанку и поковылял домой. В голове его все  постукивали слова-приговор  Громыхаловой: «желтый как песок». «На себя бы посмотрела» - улыбнувшись, не зло подумал старик про Громыхалову. и заспешил домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

Старик остановился на минуту, вздохнул, поднял вверх голову и увидел солнце, которое в этот момент   выглянуло из-под серых и толстых, как пуховики, облаков, закрасовалось и  завоображало, будто красна девица перед зеркалом  сияющим румянцем, золотыми одеждами, напоминая о приходе долгожданной весны;  легко и радостно стало у него на душе,  и  заспешил  домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                                    Наталия Орлова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

                                              

 

 

 

                                      В захолустье

 

                                        Рассказы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

 

 

                                     

 

В захолустье

 

   (Рассказы бабушки, Анны Андреевны Овчинниковой)

 

 

Карасиха

 

Захолустный городок или узловая станция – так принято  говорить о Р-ке  Р-ой области. В Р… в разные годы двадцатого века съехались жители  Подвислова, Поплевина, Чемодановки, и построились здесь  Карасевы и Недоглядовы, Петровы и Рыжовы, Пышкины и Беловы…

Через городок проходят поезда бишкековский, оренбургский, пензенский  и другие.  Теперь они не все останавливаются. У поездов местные бабульки продают пирожки с капустой,  картошку с солеными огурцами, грибочки сушеные.

Некоторые пассажирские, по старой привычке, тормозят  на узловой. Обычно - это бешкековский, с него торгуют арбузами, дынями, персиками, абрикосами – всем тем, чем средняя полоса России обделена.

В этом городке происходят с людьми интересные случаи. Конечно, здесь живут  не  персонажи Островского и не жители Диканьки, ибо  век-то на дворе, Слава Богу, не девятнадцатый! В стольном граде на мерсах и ягуарах разъезжают  новые и старые русочи.

И все же… 

Жила в Р… семья – Карасевых. Жена - статная и высокая, коса толстая, а глаза, что вишни – наливные, карие. Муж –  мал ростом, да удал был. Огород пахал, на работу ходил, дрова колол, газового отопления в их доме еще не было.

Прожили Карасевы в счастье недолго. Муж запил горькую, да и стал над женой издеваться.  Приходит с работы домой, а служил он мясником на  мясокомбинате. В городке захолустном и такой заводишка в годы совка работал. Потом мясной комбинат закрылся, так как скот весь  сошел на нет в округе.

Так вот, придет муж с работы и начинает пилить свою жену: то она щи не досолила, то котлеты пережарила, то дом не натопила.

Так и пошло, и поехало. Будто-то кто-то разжигал  мужа, в доме -  прибрано и ладно, так нет же,  все ему не по нутру жилось. 

В один из дней жена чистила  дымоход, чтобы  печку к зиме подготовить. Мужа ждать не стала, сама решила управиться. Фартук надела черный - для такого дела самый подходящий; взяла нужное приспособление, да и полезла. Чистила она чистила, как тут вдруг муж родной вернулся с работы. И стал опять искать, к чему бы придраться, за что  жену попилить, будто черти его разжигали коленным железом.

-         Что ты, золу всю не отнесла на огород, а?  Опять, дрянь паршивая, все шиворот-навыворот сделала! – взбесился муж.

Жена в ответ ни слова. Молчит, как в рот воды набрала.

Слушала она, слушала, да не выдержала  в этот раз  мужниных   слов бранных. Все в ее женской и тонкой душе встрепенулось, перевернулось и взбунтовалось. Дочистила она дымоход, и побежала, куда глаза глядят. Бежит жена на всех порах, лицо в саже, из глаз-вишен слезы льются в три ручья, коса расплелась, фартук  задрался.

Бежит, торопится, а навстречу ей  идет  старушка соседская:  низенькая, маленькая, фигуркой худенькая, будто девочка. Только седые зачесанные в пучок волосы намекают на ее возраст.

-         Здравствуй, Карасева!  - улыбнувшись, сказала она бежавшей навстречу женщине.

Та остановилась, хотя не сразу разглядела соседку, от слез в глазах все расплывалось да двоилось.

-         Здравствуй, - еле слышно произнесла запыхавшаяся от бега женщина.

-         Куда собралась-то? – спросила, удивленная внешним видом Карасихи, старушка.

-         Да, муж опять ругается, орет, я и решила под поезд броситься, житья от него нету! Все ему не так, не эдак.

-         Под поезд?! Да ты в саже вся, грязная  одежда на тебе, фартук вот снять забыла. Как же так-то умирать, ты умойся пойди, а потом и под поезд не стыдно бросаться, - посоветовала худенькая старушка.

Карасиха вдруг ото сна очнулась. Дотронулась руками до лица: и руки, и лицо в саже оказались,  посмотрела на фартук - грязный, и обратно повернула.

Прибежала она домой, и умываться стала из рукомойника, что на кухне за печкой висел. Мужа нигде не было, словно след простыл.   

Переоделась Карасиха, фартук грязный в стирку положила. Потом чайку себе налила крепкого, варенье достала  прошлогодние - села вечерять. Попыталась Карасиха вспомнить, что куда-то она собиралась сходить, но вот зачем -  забыла. Так и осталась дома: допила чай, ужин разогрела и мужа села возле окошка дожидаться да носки ему штопать.

 

 

Параскева        

 

Воскресенье. В церкви у железной дороги, что в городке Р…  идет Литургия. Прихожан на пальцах можно сосчитать. Стоят и сидят на лавках  бабульки, крестятся, иногда перешептываются между собой.

Где ж им еще поговорить? На огороде раком или на четвереньках стоять приходится, чтоб  картошку прополоть, от жуков избавить, выкопать. На  лавках у дома летом не посидишь – пора огородная. Вечером  только можно выйти да лясы с соседкой поточить, если от усталости с ног не валишься. В церкви пошептаться – святое дело, Бог все слышит: и молитвы, и беседы наши  земные, суетные. 

Заходят в церковь молодые женщины, девушки. Кто свечку за здравие ставит,  кто молебен заказывает.

Батюшка ведет службу основательно, красивым баритоном четко и справно поет молитвы, выходит из алтаря и кадит по храму несколько раз за службу. Помогает ему сын лет десяти: невысокий, рыженький в веснушках парнишка, всегда  улыбчивый и открытый всему миру добротой и наивностью, присущей ребенку.

По церкви идет благоухание ладана и горящих свечей.   На клиросе певчие начали «Верую …» и прихожане запели следом. От этой молитвы недалеко и до «Отче наш…», а там и причастие подойдет.

В это воскресенье не было особого праздника или поста, поэтому причастников оказалось немного. Несколько старушек и два ребенка грудного возраста.

Среди  старушек  ждала причастие Параскева - грузная и необъятная женщина, которая давно страдала болезнью ног. Шла она всегда не спеша,  с боку на бок переваливаясь, напоминая кадушку на ногах. Иногда казалось, будто может она упасть, но не падала Параскева. Земля ее крепко держала.

         Занемогла она перед  воскресеньем, одолели ее суставы, запсиховали ее ноги,  да и решила причаститься. «Вдруг, душу скоро Богу отдам, как же без причастия то? Надо туда идти светлой и чистой совестью», - так рассуждала Параскева перед походом в церковь.

         Священник вышел с чашей из алтаря, и стал произносить молитвы, а готовые к причастию уже ждали и стояли друг за дружкой, скрестив на груди руки.

         Как твое имя? – спросил священник подходящую к чаше Параскеву.

Молчание. Параскева забыла про все на свете: очистилось ее сознание вместе с душой. Напрягла она память и стала думать.

В эти несколько секунд лоб ее  превращался от напряжения мыслительной деятельности то в гармошку, то разглаживался, становясь похожим на чистый лист бумаги. Думала, думала Параскева, да и выпалила, открыв рот:

-         Марфа.

Священник причастил женщину, она поцеловала чашу и отошла к столику, где взяла кусочки антидора и  запила их теплотой.

После чего Параскева, раскачиваясь с боку на бок, пошла и села на лавку, да так, что та немного скрипнула. Через несколько минут она встала, словно оса ужалила ее в мягкое место,   руками  схватила себя за голову, приговаривая вслух:

-         О, Господи, Боже святый, ой, память моя дырявая,  Марфа – это ж сестра моя, а я то Параскева с рождения. Как же это, ведь я имя  не свое перед чашей сказала, ой, что же делать то!

Старушки, сидевшие рядом удивленно, сочувственно, но с улыбкой на лицах смотрели на Параскеву.

Служба шла к  завершению.

Священник вынес крест, к которому  стали подходить все оставшиеся в храме прихожане. Настала очередь и Параскевы.

         Не выдержала она, и сказала батюшке о том, что произнесла  не свое имя перед чашей. Священник перекрестил Параскеву и произнес:

-         Господь всех нас видит и знает, иди с Богом,  Параскева.

 Параскева поцеловала крест и вышла из церкви, переваливаясь из стороны в сторону.

Легко грузной женщине стало на душе, хоть и ныли  при ходьбе ее тяжелые от болезни ноги, словно по пуду каждая.

 

                                               Околупова

 

Околупова последние годы жила совершенно одна. Деревянный дом ее гнил изнутри.   Снаружи он был неприглядного черного вида. Забор, окружавший небольшую усадьбу вместе с домом, стал  валиться к соседям  и тоже гнить. Вдоль него росли еще оставшиеся вишни, словно  покрывалом из белого цвета весной укрывали они неприглядный дом Околуповой. Огород был запущен до предела. Вместо картошки, моркови, лука, капусты рос бурьян из мокрицы и осоки.

         Почему так произошло с Околуповой, неизвестно. Может, лень ее взяла, может, грусть-тоска напала, что всякое желание жить и бороться отбила, как когда-то у Обломова.  

Муж ее давно умер, сын спился и тоже ушел на тот свет, а дочка с внуком проживала в столице. Околупову она навещала, да только редко.

         Приходили к Околуповой соседи, приносили еду, жалели несчастную. Только  не могли они помочь Околуповой. На соседей  болезни разные напали или старость немощная подкралась. Самим им, то  дети, то внучата помогали.

-         Что ж ты не выходишь на улицу то, Околупова, - спросила как-то соседка Маша, которая принесла ей жареной картошки с квашеной капустой.

-         Да зачем мне выходить, на улице холодно, - ответила Околупова и стала быстро есть, словно торопилась куда-то.

Маша ушла домой. Следующий день  Околупова опять дома   просидела. Так прошло несколько дней, а она все не показывала носа на улицу.

Соседка Маша  заволновалась, потому что приметила: Околупова из дома три дня  или чуть более не выходит.

Пошла Маша к Околуповой. Заходит и кричит громко, чтоб  хозяйка услышала:

-         Соседка, ты где?

Никто ей не ответил. С террасы  зашла Маша в дом, прошла в в сырую, пахнущую плесенью комнату, где и увидела Околупову.  В старом платье, в лохмотьях, в драной шубе и шапке лежала она на старой железной кровати, и только мыши туда - сюда возле тела сновали.

Отпевали Околупову в местной церкви Рождества Богородицы. Приехала дочь из Москвы с внуком. Только не узнала она лежащую в гробу мать: переродилась она из седой, худой,  морщинистой старухи в молодую женщину, красивую, улыбающуюся  прощавшимся с ней нескольким соседям, дочери и внуку.

          

                                              

Непоседливая

«О безумный человече, доколе углебаеши, яко пчела, собирающе богатство твое…» Православный молитвослов.

        

 

         Непоседливой перевалило за восьмой десяток, но возраст в делах житейских  не помеха. Свет покажется в ее окне,  она и встает,  кряхтя и охая от болей разных в суставах. Разомнет косточки, приберет седые волосы в платок, да и в магазин бежит, завтрак готовит, носки штопает. Юркая и шустрая она с утра до вечера крутилась как белка в колесе.

В огородную пору  на своем приусадебном участке с первыми петухами над грядками стоит. Со стороны может показаться, что  заклинания особенные, огородно-посевные произносит над огурцами и морковкой, а она  только полит, поливает, окучивает, сажает, пересаживает, с сорной травой-муравой борется, а иногда  с каждым цветком-красавцем разговаривает.

         В обед  не видно Непоседливую. Спит или огурцы  солит в деревянном доме, что куплен  при советах -  лет тридцать с хорошим аршином назад.

В те годы молодая, статная, светловолосая и остроглазая Непоседливая переехала с мужем и первым ребенком  жить   из   казахстанского городка  в Подмосковье, дабы быть при работе и деньгах, а, значит, всегда с куском. В годы войны и в далеком Казахстане голодно жилось Непоседливой, поэтому и пеклась каждый божий день о хлебе насущном. В Подмосковье поначалу  жили они  в общежитии, потом квартиру получили, но  и домик прикупили с огородиком, чтобы грядки под лук, морковку, укроп и ягодку разную разводить. Непоседливая в земле возилась  до самозабвения, хлебом ее не корми, дай только прорыхлить да прополоть грядки любимые, дорогие. 

 Родились в Подмосковном городке у Непоседливой   двое детей, а потом и внуки появилась. Выросли дети, внуки и разъехались все по городам-громадам: кто в Москву, кто в Питер укатил. Старшая дочь никуда не уехала,  в Подмосковье замуж вышла, да так и обосновалась здесь жить. 

В один из дней огородной страды Непоседливая  как обычно пришла в загородный дом, как только  рассвело. Муж, не любивший  огород, остался досматривать один из снов на любимом горбатом от изношенности диване в городской квартире. Накануне он обещал жене, что придет  помочь часам к десяти. Непоседливая, что каждодневно и в день по несколько раз с отдыхом на завтрак, обед и ужин  пилила мужа, как пила электрическая, на этот раз не возражала.

У нее в голове давно созревал стратегический план по захвату одной территории, который не одну ночь не давал уснуть Непоседливой и рождал непревзойденные ходы, как в шахматной игре. В последнее время жаловалась она мужу, что мал их огород с садом, что, дескать,   прикупить бы землицы то, на  которую  год от года растет прейскурант.

Непоседливую никто не слушал, всерьез не принимал ее речений: ни дети, ни внуки, ни муж родной. Думали: «Пусть бабуська наша пофантазирует, зачем перечить и мечты светлые обуздывать, ими и живет человек в наши дни».

  Дети давно имели по одной или две квартиры в Москве, внуки благополучно учились и заканчивали школы, институты. Никто ни в чем не нуждался, денег  хватало и на учебу, и на развлечения, и на отдых (летали и на Мальдивы, и на Шри-Ланку). Суетилась и беспокоилась одна неуемная Непоседливая, выстраивая комбинации,  покруче самого Остапа Бендера.

В очередной приход на огород она вдруг нечаянно обратила внимание на бесхозный соседний участок с плохеньким домом в два окна.

«Что-то давно не видно хозяев, где ж они,  непутевые?»,- подумала про себя Непоседливая и в сотый раз, склонившись над грядкой, стала  продергивать морковку. Потом выпрямилась, в спине что-то хрустнуло, звякнуло, но она не поняла, разогнулась, согнулась, опять выпрямилась и в очередной раз прищуренными, хитренькими глазками посмотрела на соседнюю заманчивую территорию. «И вчера их не было, и на прошлой неделе; да, давненько я их не встречала. Вон и бурьян  совсем заполонил огород, словно лес низкорослый распространился и раскинулся, того и гляди, дом зарастет и покроется ветошью и зеленью…, как же это они? Руки, ноги и мозги не из тех мест растут что ль?»,- не унималась мысль-егоза Непоседливой.

«Надо с этим участком что-то делать, а что если…», - оборвалась вдруг мысль, скрывшись, словно стрекоза за соседним листом подорожника, ибо на горизонте показался муж. Шел вразвалочку, лениво и неспешно, словно растягивал время, пытаясь удлинить минуты отдыха.   

Муж Непоседливой не любил копаться в земле, поливать, рыхлить, полоть всю эту листообразную ботву, посаженную женой-колготихой. Избегал и убегал, скрывался и шифровался, как мог, от ценных указаний  или, как сокращенно говорят,  ЦУ   Непоседливой.

- Старый, что-то я наших соседей нерадивых, прости Господи,  давно не видела? Ты их не встречал, когда без меня здесь бездельничал, а? – открыла рот Непоседливая, когда муж  зашел на участок, основательно оглядев сад,  и присаживаясь на ступеньках дома отдохнуть, будто корабль зашедший в порт и бросивший  якорь в воду.

- Дай отдышаться то, старая, - ответил он, добавляя через минуту,- да, давненько я не встречал соседей и в городе не видел. Может, уехали куда, да и Бог с ними. Нам то они и когда приходили не мешали, словно невидимки спускались с небес.  

На том и оборвался разговор, как нитка при вязании. Муж  своим делом увлекся, а Непоседливая пошла готовить стол к обеду, но жила, терзала и разъедала мысль-егоза о соседской территории и  ее будущем стареющую голову.

После обеда решили отдохнуть маленько, потом  на огород вышли и пока солнце не село отдыхать, тоже не  присаживались. С  приходом сумерек, муж поплелся усталый в городскую квартиру, а Непоседливая решила заночевать в доме, потому что утром следующего дня задумала воплотить комбинацию в жизнь.

На следующий день муж, придя на огород, увидел следующую картину: .    Соседний дом оказался в глубине их приусадебного участка, забор  соседский отодвинут настолько, на сколько оказалось возможно захватить и огородить, присоединить позабытый и зарастающий участок к своему, таким образом, удвоенному и расширенному до пределов мечтаний старухи.

Непоседливая с двойным энтузиазмом, согнувшись  в три погибели, выдергивала сор на присоединенной территории, время от времени, разгибаясь, издавая скрип стареющими суставами, похожий на скрип деревянной телеги, и осматривая свой удвоившийся участок внимательно, как полководец вверенные ему войска.

-  Ты что старая, совсем ополоумела? Мало тебе своих грядок, так ты на чужие забрела-залезла? – Войдя в сад,  закричал пораженный муж.

-    Да там лес из репьев да крапивы стоял, дом, словно гнилой зуб, раскалывался и изнутри стал гнить и чернеть, сто лет никто не захаживал на участок, что ж добру-земле то пропадать? – взъерошилась, взбунтовалась, взвинтилась и натянулась, как струна,  Непоседливая.

- А ну, сейчас же верни дом на место, безумная женщина, пока тебе за такое самоуправство по шапке не накостыляли! –  грозой разродившись,  скомандовал муж.

 - Пока не поздно, поставь дом на место! – прогремел во второй раз мужской разум.

- Да иду я,  уже иду, расшумелся,  только руки помою вот,  - окуная в бочку с водой грязные от прополки руки, повиновалась Непоседливая.

Через полчала к их приусадебному участку прикатил кран, а следом прибежала Непоседливая. Длинная и могучая рука техники схватила и   подцепила соседский дом (на высоте  он оказался  крохотный и легкий, словно  из папье-маше), и вернула на обетованную  землю. Затем таким же образом на своем месте оказался и забор.

Кран развернулся, сложил могучую руку, и покатил восвояси. Непоседливая  посмотрела на соседний участок и слезу пустила. В этот момент лицо ее искажалось от великой потери-утраты. Все в ней сжалось, перевернулось, опустилось, содрогнулось. Непоседливая стояла разочарованная и потухшая, словно у нее отняли то, ради чего несколько ночей стрекотала мысль-егоза, и жила, кипела энергией безобидная стяжательница земных благ  Непоседливая.

 

Удомля

        

В старинном селе со сладким названием  Пряниково  заневестилось утро,  и поколесил-покатил  новый день для четырех тысяч  жителей.

На одной из улиц в скромном  доме со старой,   местами худой, дырявой и  покосившейся крышей, словно шляпка у гриба,  жила   бабушка, старушка  -  Серафима  Удомля.

  Встала она в этот день  не рано и не в обед, умылась, надела халат, жилетку на пуху и села чаи попивать. Тут же, на столе стояли   варенье и бублики, но вкус белых, немного зачерствевших и загрубевших бубликов,  отличался от  вкуса  бубликов из   детства  -  пахучих, мягких, сладких.

Чуть позже Серафима включила черно-белый ящик и стала смотреть новости, где показывали чрезвычайное происшествие в Японии. В Тихом океане случилось землетрясение, превратившееся в   страшное цунами. Дома по мановению ока одним махом волна забирала и уносила в пучину  морскую.  Стихия стерла, как ластиком, прибрежный город  Рикудзэн-Таката. По всему побережью  вспыхивали, как спички в руках виртуоза,  пожары.  Горящие языки  пламени  безжалостно уничтожали  постройки японцев

В это же время в океане образовался  прожорливый, крутящийся водоворот, похожий своей протяженностью на прямую кишку, который унес в бездну океана корабль со ста пассажирами.

Произошло возгорание и выброс радиации в малых дозах из атомной АЭС – одной из двадцати пяти крупнейших в мире.

 - Батюшки, Свят, помилуй нас Господи,  никак конец света близится, чего же это твориться то? – вскрикнула, возмутившись, бабушка Серафима.

«Говорят, что японцы умная и продвинутая нация, а вот, глядит ка, построили на своем островке такую мощную дуру-станцию атомную, что взорвется и взлетит на воздух вся их маленькая страна со всеми ее нано-ноно-потрахами  и скоростными телегами. Ничему их Хиросима не научила! Остров с ноготок,   японцев много, словно муравьев в муравейнике. Так же как муравьи, эти самые узкоглазые и круглолицые японцы снуют да снуют, копошатся  чего-то, все им мало. Эх, беда, да и только!»  - рыхлили, боронили мысли душу  Серафимы Удомли.

 Досмотрела она новости, взяла  листок чистой бумаги, ручку нашла и села писать письмо.

«Уважаемый премьер-министр Сунь Хунь, здравствуйте! 

Вы пошто понаделали у себя в Японии станций энтих, которые атом жрут и энергию людям дают, а потом этот атом  взрывается и губит, бьет по живому всему: люду мирскому, тварям морским, природе-матушке ?!

Зачем возводить такие чудовищные предприятия на вашем острове-государстве?

Непутевый, некудышный вы правитель, Сунь Хунь!

Остров свой беречь надо, вы ж на нем живете, детей рожаете, а вы станции строите там, да страсть какие станции! Забыли наш Чернобыль что ль, или  два своих  погибших городка с  перстенек:   Хиросиму и Нагасаки? 

Вашу  землю там, в море  колышет, сдвигает,  дно морское вздымается и   ходуном ходит, а вы строите, возводите, как стога сена в пору сенокосную, ваши станции, что потом по швам рвутся и яд выпускают, как змеи, от трясения энтого.

Вашего городка Таката уже нет на месте, все! Ушел он в иные миры!   Унесло его как бумажный кораблик  в океан. Вот вам картинка наглядная, сегодняшняя.

         Вашему острову-государству разумно действовать, может быть, в большей степени  развивать туризм и  бизнес с Россией, ибо мы недалеко от вас находимся и иной какой, более безопасный метод искать для отопления. Но атом – это беда, беда всего люда!

         Доберусь я до вас, если не примете мер, если не станете жить в ладу с природой - матушкой. Запомните,   напишу  в ООН, чтобы там нашли на вас управу!!!

Серафима Удомля, 11 марта 2011 г., село Пряниковое»

 Письмо Удомля запечатала в конверт и  отнесла на почту. На конверте она указала адрес: Япония, премьер-министру Сунь Хунь.

На почте удивилась ее письму работавшая там много лет  Марфа Притихшая. Она, молча, взяла у Удомли конверт, ответив:

- Не волнуйся, Серафима, твое письмо завтра  уйдет в Японию. И улыбнулась немного, чего бабушка  не увидела, ибо пошла к входной двери.

На следующий день письмо Удомли лежало в милиции. Притихшая Марфа не отослала его, а распечатала и прочитала. Она чуть не описалась  от смеха. Запечатав обратно письмо, Марфа,  недолго думая, отнесла послание-наказ Серафимы   в милицию.

Через неделю или две Удомля написала повторное письмо, но уже нашему президенту, ибо узнала, что, то ли  в Ярославской, то ли в Ростовской области идет ходом строительство новой АЭС.  И опять Притихшая сдала его, как мошенника и дебошира,  в милицию.

Удомлю вызвал сам  начальник - по прозвищу Доильник и по фамилии Наглодайкин.

Посмотрел   Наглодайкин  на старуху и сказал:

-  Серафима, ты, что ж это письма такие пишешь?

- Сейчас у нас что на улице стоит, начальник? – улыбнувшись  и сощурив проницательно-добрые и смеющиеся глаза,  спросила Удомля.

- Как что, весна! – лихо и  по-командирски ответил  Наглодайкин.

- Нет, у нас демократия и свобода слова, вот и можно все, что застряло-зазанозилось  в душе говорить,  писать, кричать. И  пишу я, кажись,  не вам. У вас снега зимой не выпросишь, не то, что крышу покрыть наново.

Покраснел и смутился Наглодайкин. «И в самом деле – демократия, будь она не ладна! Но если такое письмо дойдет до самого президента, нам по шапке дадут. Что ж делать то? Как присмирить и образумить старуху?» - засвербило   в  Наглодайкине.

- Ладно, отпускаю тебя, ступай домой, - сказал он.

- Бывай начальник, опять улыбнувшись, -  попрощалась Удомля.

На следующий день Серафима отправилась на семичасовом автобусе в районный городишко Грязь, в котором перед автовокзалом лежала гоголевская лужа в русскую распутицу: поздней осенью  и ранней  весной.  В городе Серафима опустила новые письма: одно в Японию, другое  президенту России. 

Спустя неделю начальнику милиции села Пряниково, позвонил глава  Грязи, который каким-то образом получил в руки письма Удомли. Он  приказал  разобраться со старухой, иначе  всех снимет  с должностей.

Наглодайкин выслушал приказания и решил отправиться к главе администрации села  – Принимайкину за помощью.

Принимайкин  и Наглодайкин выпили по стопарику и стали обсасывать  дело  Удомли.

- Слушай, а давай из бюджета села покроем крышу этой надоедливой Серафиме? – предложил Наглодайцев.

- Эх, от бюджета, мой друг, одни рожки да ножки остались. Нету денег, нету, - ответил печально Принимайкин.

- Что ж делать то? – вопрошал начальник милиции.

- Что, что, придется скидываться нам между собой, а в следующем году возместим свои убытки как всегда с лихвой, когда деньги из области поступят, - порешил глава сельсовета.

- Придется, - с кислой миной ответил Наглодайцев.

Через неделю Удомля жила под новой крышей, пила чай с вареньем и любимыми бубликами. Забыла она про письма, но не забыла про ужас землетрясения в Японии. Нет, нет, да приговаривала про себя: «Господи, спаси Ты и помилуй  неразумного Сунь Хунь и страну его с япошками -  старыми и малыми!»

 

Миллион

 

- Боже милостливый!  Что это, Господи ты,  Боже мой,  на мою карту, куда приходит  пенсия, свалился миллион! Да как же такое может быть, откуда этот миллион упал, с потолка что ли?  Что это за ящик такой железный, что такую невообразимую цифру  мне показывает, -  сокрушалась вслух бабка Авдотья.

Банкомат после проделанной Авдотьей операции, выплюнул ее карту, но она решила обратно вставить ее и еще раз проверить, ибо не верила глазам своим. И во второй раз банкомат показал  невообразимую для нее сумму – миллион.

         «Что же делать то? Снять или не снять хотя бы сто тысяч рублей: на крышу новую, моя совсем прохудилась, на забор,  мой совсем почернел и того и гляди рухнет. Да кто крыть то будет или новый забор ставить, сыновей то у меня нет?   Вот телевизор и  очки новые, чтобы его смотреть, мне бы пригодились, а остальное дочке  оставила бы. Снять мне деньги, не снять, даже и не знаю? Вот задача то выдалась?» - ломала голову Авдотья, озираясь по сторонам,  но прохожих никого не было, кому охота  утром, да еще  в субботу  специально тащиться к   банкомату?

Банкомат в селе Толстовском стоял в сбербанке, работавшем и по субботам,  но сам он  оставался закрыт. 

         «Нет, что-то тут не то, снимешь, да и влетишь на еще больший грех, нет, помилуй меня Боже! Пойду-ка  я  к   Клаве, она от природы своей умная и мудрая, как сто китайцев, она то меня надоумит что и как делать», - порешила бабка Агафья и поплелась не спеша домой.

         - Здравствуй Клава! Я к тебе, помоги, а то моя голова просто кругом идет. Не знаю, что порешить то.

- Заходи, Авдотья, здравствуй, что случилось то? – удивленно, смотря из-под очков на соседку, произнесла Клава.

- Да пошла пенсию снять, а там стоит миллион вместо моих грошей кровных, что такое, ума не приложу?

- Какой миллион, на твоей карте миллион? Не может быть, как так миллион? - задавая вопросы то Авдотье, то самой себе,- рассуждала Клава.

Минут пять две старушки молча, смотрели друг на друга. Авдотья  достала и покрутила в руках эту самую карту, на которой оказался  миллион. Клава взяла ее из рук соседки и тоже повертела как на диковину заморскую, и отдала законной владелице.

- Надо было снят хоть сто тысяч, - вдруг неожиданно выпалила Клава, снимая очки и протирая их носовым платком, - разве ты за всю жизнь таких денег не заработала, да и государство бы наше не обеднело бы.

- Да, ты такая умная, вот иди и сними, а потом приедут судебные приставы и последние штаны  опишут и увезут вместе с ними и тебя, - в сердцах возражала Авдотья.

- И это правда, что ж тебе делать? Как подсказать то тебе, даже и не знаю. Ой, а давай я позвоню своей дочке моей в город, может она что дельное и разумное  скажет нам, дурам старым.

         - Да, и, правда, звони.

После звонка дочери Клава пришла  на кухню, где они сидели с Авдотьей, и начала:

- Моя Марина говорит, что деньги ни в коем случае снимать не нужно. В понедельник иди в сбербанк и там разбирайся насчет своего миллиона.

- А она права, я и забыла вовсе про банк, да и сегодня он будет до обеда работать, но я находилась, устала. В понедельник, как ты и говоришь, пойду,   ох, и устрою я там им разнос, - выдала Авдотья.

         В понедельник утром, как только открылся банк, она оказалась первой среди немногочисленных клиентов.

-  Здравствуйте, вот моя карточка, на ней  миллион пришел,  когда в воскресенье в банкомат ее вставляла. Что ж это такое получается, девушка, какой такой миллион, откуда? – на повышенных аккордах своего голоса говорила Авдотья.

- Здравствуйте, не волнуйтесь вы так, женщина, сейчас все посмотрим.  

Девушка взяла карту у Авдотьи, проделала с ней необходимые банковские операции, и, глядя на ожидающую беспокойную клиентку, сказала:

- Вы знаете, женщина, на вашей карте только пенсия и никакого миллиона нет.

- Как нет? - удивилась Авдотья,- вчера был, а сегодня  нету, сбежал за ночь что ли? Что же это такое, никаких нервов  не хватит! Что за выкрутасы такие выделывает этот самый банкомат, а теперь ваш компьютер?

- Возможно, произошел сбой системы, такое бывает, не волнуйтесь вы так, - мягко и обходительно успокаивала Авдотью  девушка.

- Ох, эти ваши компьютеры, мать вашу так, - разнося всех в пух и прах, чуть не выругалась всегда сдержанная  Авдотья, - смотреть лучше нужно, когда тыкаешь по клавишам, тогда не будет этих самых сбоев-набоев,-  заключила, будто доказала теорему растревоженная клиентка .

-  Извините еще раз нас за происшедшую ошибку, вы пенсию будете снимать? –  вежливо обратилась девушка.

- Да сниму уж, а то так вообще без денег останусь в следующий раз, не дай Бог, с вашими шутниками  компьютерами.

Через несколько минут девушка выдала Авдотья  пенсию, оказавшейся  ничтожной долей  того самого загадочного миллиона, который то ли был, то ли привиделся ей, будто во сне . Старуха пересчитала деньги,  положила их в кошелек и отправилась в магазин, где купила себе  печенье к чаю, чтобы заесть сладким кушаньем пересоленные приключения этих дней.

 

Приворот

 

В небольшом, но и не маленьком городишке, в захолустном и грязном, каких много разбросано по  России,   стояли домишки: одно и двух этажные, в них жили обычные русские  люди, что и водочку любят, и матом умеют обложить, и быль-небылицу о соседе сложить. Жили, работали, любили, разводились, детей рожали, ничего особенного и из ряда вон выходящего с ними как будто бы и не происходило. Жизнь городка шла  своим чередом, один день сменялся другим, и все они походили друг на друга, как братья-близнецы.(удавшееся или нет сравнение?)

В одном из неказистых домов жила семья Кулебякиных. Жену звали Василиса, мужа – Василий.  Жена работала на почте, а муж слесарничал в одной из мастерских при ремзаводе. Помаленьку жили, в силу своего ума и образования, вещизмом не страдали, обставлять стенками и мягкой мебелью дом не рвались,  на море или в иные заморские края  не ездили. Вечерами муж телевизор на диване смотрел, жена ужин готовила, дети во дворе играли или уроки делали, шалили, шумели, как и полагается детям. Иногда Василиса ворчала и пилила Василия, что, мол, пришел под мухой, а иной раз и он критиковал вторую половину за то, что щи пересолила, котлеты пережарила, и  постирать его брюки забыла. Так жизнь семьи изо дня в день и проходила, ничего примечательного она собой не представляла, шла своим неспешным образом, как циферблатные стрелки.

Наступила весна, распустился сад и яблони, груши, сливы у дома Кулебякиных  надели белые шали, будто нарядились для особого торжества. Расцвела особенно в это время Василиса, стала глазки подкрашивать и каждый день надевать на работу разные кофточки.

- Что это ты моя, ненаглядная, будто в невесты собираешься, так разряжаться то стала? - спросил однажды муж…..

- А просто весело мне, я ж еще молодая, кровь во мне играет, а ты на меня который месяц и не смотришь, да и спим мы как чужие уже год или два. Может, кому и я еще приглянусь, замуж позовут, что думаешь не брошу тебя, не уйду? – отвечала Василиса Василию, который от таких слов просто опешил.

Он с зимы стал часто на работе ночевать, говорил, будто две смены работает, много сломанной техники накопилось, так к лету надо всю починить.

- Да кто ж тебя с хвостами, с детьми возьмет то, эх, баба, глупая ты, говорят мозги у вас куриные, да так оно и есть.

- А у вас какие мозги, кобелиные? Разве плохо тебе живется, что ж ты налево стал ходить? У тебя дети, ребята, какой им пример то показываешь?

- На какое лево я стал ходить, я работаю, пашу можно сказать за двоих, ты что огород городишь, белены объелась что ли?

- Мне все известно, где и с кем ты там работаешь, люди у нас очень добрые все выложили как на духу, когда видели, как ты утром от Клавы уходил, шило в мешке не утаишь

- От какой такой Клавы? Не знаю я никакой Клавы, - врал и выкручивался Василий.

- Ладно, не знаешь, так и не знай, - вдруг остановилась Василиса и решила прервать ненужный разговор. Она была от природы хоть и острая на язык, но некоторой бабьей мудростью все же обладала. Не дала себе распалиться, решила прекратить ненужный спор, взяла себя в руки. Руганью и спорами все равно не поможешь в таком тонком житейском деле. Прихорошилась жена, взяла сумку и отправилась на работу.

 После работы Василиса решила пойти к бабке Марфутке, что разные травки знает, разные болезни и хвори вылечивает.

- Помоги, Марфутка, наше семейное житье-бытье стало по швам трещать. Василия к себе надо привязать, чтобы не ушел никуда от меня, а то боюсь я, останусь с двумя детьми одна, что делать то буду. 

- Да как же, милая моя, девка, я тебе помогу? Чем же я к тебе его привяжу, цепями что ли?

- У тебя ж травки разные, может быть, дашь мне какую, а я его напою и все у него пройдет, а, Марфутка?

Налила Марфутка чай с мятой, поставила Василисе, та выпила и успокоилась маленько.  Стала и Марфутка чай, угощенье поставила:  варенье, печенье, потом  разговоры бабские пошли, простые и житейские. Так за разговорами Василиса и успокоилась совсем, забыла о Василии, о его измене, повеселела и со спокойным сердцем пошла домой к детям и мужу.

Несколько дней Василиса жила радостная и веселая, будто забыла она измену Василия. Провожала и встречала с работы его с лаской, нежностью, даже целовала в щечку. Щи не пересаливала, котлеты не пережаривала, сама даже себе удивлялась, как так получается такое.

Как-то утром Василиса как обычно собиралась на работу, но почему-то радости в ее сердце не было, душа как-то волновалась, сжималась, словно от обиды, от грусти какой. Не могла понять Василиса что с ней такое, старалась как обычно улыбаться и радоваться, но улыбка получалась не настоящая, не искренняя.

- Что с тобой, Василиса, на тебе лица лица нет, вся какая-то тревожная, только не показываешь этого, - спросил муж.

- Не знаю что со мной, не знаю почему я такая, не могу понять, Вася, будто что-то во мне оборвалось, тревожит что-то, а что понять не могу.

- Да, дела…

Разошлись они по работам, так и не окончив разговор, ибо спешили оба, да и как его заканчивать никто не знал.

После обеда Василисе позвонили на работу и сообщили, что Василий лежит в больнице. На работе случилось ЧП, на него каким-то образом упала большая …деталь и задела позвоночник.

Василиса все бросила и помчалась в больницу. Врачи не обнадежили, они сказали правду:

- Ваш муж не будет теперь ходить, мужайтесь.

- Как не будет ходить, он же утром сам уходил на работу, - в слезах, не веря доктору говорила Василиса, - где он, доктор, пустите меня к нему, я хочу его видеть.

  - Чуть позже, он в операционной сейчас.

- Господи, сделай что-нибудь, за что же это, - молилась и плакала одновременно и вслух, не стесняясь проходящих медсестер,  Василиса.

У меня же двое детей, их поднимать и ставить на ноги нужно, что же это, Господи! Помоги, не оставь меня грешную!!!- причитала Василиса

- Выпейте воды, женщина, - протянув стакан с водой, сказала медсестра, - успокойтесь.

- Как же успокоится то, муж теперь инвалидом станет, а у нас двое детей, ой, беда, - опять заголосила Василиса, но потом вдруг что-то вспомнила, чуть не уронила недопитый стакан с водой, встала, вытерла слезы, одернула платье и опять села на стул. Она успокоилась и в голове ее пробежала мысль: «Неужели, Марфутка приворот какой совершила? С Василием эта беда после того как к ней я сходила случилась, ой, неужели? » От этой догадки сердце Василисы посидело, постарело и стало ей в эти самые минуты уже не тридцать лет, а все шестьдесят. «Вот значит как оно теперь, навсегда ко мне теперь Василий прикован будет, как и я к нему, словно на цепи мы теперь около одного дерева ходить станем, никто не сбежит и не порвет эту железную цепь».

 

Громыхалова

 

Громыхалова работала в сельской больнице около четырех десятков лет.  Интересно, что на протяжении всех этих лет она не менялась. Зато менялась власть, эпоха, погода, времена года сменяли друг друга, приходили и уходили медсестры, врачи, больные, сама больница переезжала с места на место, разрушались и строились храмы, дороги, дома. Неизменной оставалась  Громыхалова:  женщина грузная, высокая и необъятная. Когда садилась Громыхалова на стул, то приходилось подставлять второй, чтобы поместилась ее природная конструкция.

Черты лица у Громыхаловой оставались мужескими,  словно на свет должен был родиться богатырь  Илья-муромец, даже после того, когда она превратилась из девушки в женщину и мать, родив трех мальчиков. Не смягчился голос, не занежилась кожа, не убавилась мускулатура.

В больницу Громыхалова приходила чуть свет. Находилась в кабинете в строго отведенные часы работы,  как послушный солдат на боевом посту.   Не дай Бог, кто-то из больных придет минутой позже положенного времени и постучится к ней в кабинет.

- Не принимаю, опоздал, вишь двенадцать уже, что телился то, с утра придти нельзя что ли? – громовым баритоном, будто  мужчина отвечала Громыхалова.  На что больной передергивался от страха,  забывал, зачем и приходил в больницу, ведь все вроде у него со всех боков живо и здорово.

Как-то в стареющую зиму, отбывающую последние дни февраля на земле, приковылял в больницу старик на одной ноге, вторая по колено ампутирована после войны. Пришел раненько, чтоб всех экзекуторов-медиков, как говорил он, обойти успеть.

Дали ему талончик к зубному, ждать очередь у которого пришлось около часа; поспать и похрапеть успел у дверей. Потом заглянул он к окулисту, что-то глаза у старого слабо видеть стали. Так от одного экзекутора-медика к другому и ходил, как по неделимой цепочке единого механизма. С жалобами на оставшуюся в живых  разбольную ногу заглянул старик от окулиста - к хирургу-юмористу:

-         Есть тут у меня способ лечения один, чтоб ты вовсю оставшуюся жизнь  и не мучился больше, - отвечал врач на жалобы больного.

-        Прошу вас, пропишите мне энто лечение, - попросил старик.

-        Да отрезать надо ногу твою, вот и конец всем болям-выворачиваниям придет, - сдерживая улыбку, ответил тот.

Старик стал нем, как рыба. Вышел он от хирурга, и решил домой отправиться, подальше  от таких юморных экзекуторов. Потом вспомнил старик, что к терапевту зайти ему бабка велела, так как кашляет он часто, вот и надо легкие послушать. Терапевтом оказалась Громыхалова.

-                    Можно зайти, - робко отрывая  дверь, спросил старик.

-                    Осталось пять минут до конца приема, если уложишься в них, то заходи, -   тяжелозвучно ответила Громыхалова.

-                    Да, да, я, да я, я, я уложусь, - стушевавшись, почти заикаясь от  удивления громкости звуков, вылетевших  из   женских уст, пролепетал старик.

Он вошел в кабинет, прошел к столу и сел.

-                    Пожалуйста, послушайте мне легкие, что-то кашель меня одолел,  зараза такая.

-                    Да, ты желтый весь, как песок, тебе анализы сдать нужно, а потом уж на прием приходить, - громыхая словами, которые приговором раздались в ушах старика, выдала Громыхалова.

-                    Как желтый? Я сегодня умывался… Не может быть..., - проглатывая окончания  говорил  старик…

-                    Да, не в том смысле, у тебя  кожа на лице желтая, - второй раз повторила, будто приговор Громыхалова.

-                    Да, да, вы, вы послушайте, я, я  недавно и кровь, и мочу сдавал, - опять чуть ли не заикаясь, протягивая дергающейся рукой свою историю болезни с анализами и всеми листочками-справками, промямлил старик.

-                    А ты на какой улице живешь? – спросила строго медсестра, перебиравшая бумажки, и сидевшая напротив Громыхаловой.

-                    На Водяной, дом двадцать два, - ответил старик.

-                    Он же не с вашего  участка, - сказала медсестра Громыхаловой.

-                    Ты к Горемычному должен на прием идти, он твой участок осматривает - смягчив голос, не вдаваясь в тонкости написанных каракулей на бумажках-справках, складывая скорее их в историю болезни старика, - порешила громко и четко  Громыхалова.

-                    Спасибо, что-то я старый оплошал, чуть ли не сгибаясь в три погибели, словно слуга на приеме у вельможи, - ответил старик, почти выпрыгивая на одной ноге из кабинета Громыхаловой.

Выходя на улицу, старик огляделся, глубоко вздохнул всеми наполовину прокуренными, но еще жившими  и функционирующими легкими, натянул старенькую шапку-ушанку и поковылял домой. В голове его все  постукивали слова-приговор  Громыхаловой: «желтый как песок». «На себя бы посмотрела» - улыбнувшись, не зло подумал старик про Громыхалову. и заспешил домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

Старик остановился на минуту, вздохнул, поднял вверх голову и увидел солнце, которое в этот момент   выглянуло из-под серых и толстых, как пуховики, облаков, закрасовалось и  завоображало, будто красна девица перед зеркалом  сияющим румянцем, золотыми одеждами, напоминая о приходе долгожданной весны;  легко и радостно стало у него на душе,  и  заспешил  домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                                    Наталия Орлова

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

                                              

 

 

 

                                      В захолустье

 

                                        Рассказы

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                     

 

 

 

                                     

 

В захолустье

 

   (Рассказы бабушки, Анны Андреевны Овчинниковой)

 

 

Карасиха

 

Захолустный городок или узловая станция – так принято  говорить о Р-ке  Р-ой области. В Р… в разные годы двадцатого века съехались жители  Подвислова, Поплевина, Чемодановки, и построились здесь  Карасевы и Недоглядовы, Петровы и Рыжовы, Пышкины и Беловы…

Через городок проходят поезда бишкековский, оренбургский, пензенский  и другие.  Теперь они не все останавливаются. У поездов местные бабульки продают пирожки с капустой,  картошку с солеными огурцами, грибочки сушеные.

Некоторые пассажирские, по старой привычке, тормозят  на узловой. Обычно - это бешкековский, с него торгуют арбузами, дынями, персиками, абрикосами – всем тем, чем средняя полоса России обделена.

В этом городке происходят с людьми интересные случаи. Конечно, здесь живут  не  персонажи Островского и не жители Диканьки, ибо  век-то на дворе, Слава Богу, не девятнадцатый! В стольном граде на мерсах и ягуарах разъезжают  новые и старые русочи.

И все же… 

Жила в Р… семья – Карасевых. Жена - статная и высокая, коса толстая, а глаза, что вишни – наливные, карие. Муж –  мал ростом, да удал был. Огород пахал, на работу ходил, дрова колол, газового отопления в их доме еще не было.

Прожили Карасевы в счастье недолго. Муж запил горькую, да и стал над женой издеваться.  Приходит с работы домой, а служил он мясником на  мясокомбинате. В городке захолустном и такой заводишка в годы совка работал. Потом мясной комбинат закрылся, так как скот весь  сошел на нет в округе.

Так вот, придет муж с работы и начинает пилить свою жену: то она щи не досолила, то котлеты пережарила, то дом не натопила.

Так и пошло, и поехало. Будто-то кто-то разжигал  мужа, в доме -  прибрано и ладно, так нет же,  все ему не по нутру жилось. 

В один из дней жена чистила  дымоход, чтобы  печку к зиме подготовить. Мужа ждать не стала, сама решила управиться. Фартук надела черный - для такого дела самый подходящий; взяла нужное приспособление, да и полезла. Чистила она чистила, как тут вдруг муж родной вернулся с работы. И стал опять искать, к чему бы придраться, за что  жену попилить, будто черти его разжигали коленным железом.

-         Что ты, золу всю не отнесла на огород, а?  Опять, дрянь паршивая, все шиворот-навыворот сделала! – взбесился муж.

Жена в ответ ни слова. Молчит, как в рот воды набрала.

Слушала она, слушала, да не выдержала  в этот раз  мужниных   слов бранных. Все в ее женской и тонкой душе встрепенулось, перевернулось и взбунтовалось. Дочистила она дымоход, и побежала, куда глаза глядят. Бежит жена на всех порах, лицо в саже, из глаз-вишен слезы льются в три ручья, коса расплелась, фартук  задрался.

Бежит, торопится, а навстречу ей  идет  старушка соседская:  низенькая, маленькая, фигуркой худенькая, будто девочка. Только седые зачесанные в пучок волосы намекают на ее возраст.

-         Здравствуй, Карасева!  - улыбнувшись, сказала она бежавшей навстречу женщине.

Та остановилась, хотя не сразу разглядела соседку, от слез в глазах все расплывалось да двоилось.

-         Здравствуй, - еле слышно произнесла запыхавшаяся от бега женщина.

-         Куда собралась-то? – спросила, удивленная внешним видом Карасихи, старушка.

-         Да, муж опять ругается, орет, я и решила под поезд броситься, житья от него нету! Все ему не так, не эдак.

-         Под поезд?! Да ты в саже вся, грязная  одежда на тебе, фартук вот снять забыла. Как же так-то умирать, ты умойся пойди, а потом и под поезд не стыдно бросаться, - посоветовала худенькая старушка.

Карасиха вдруг ото сна очнулась. Дотронулась руками до лица: и руки, и лицо в саже оказались,  посмотрела на фартук - грязный, и обратно повернула.

Прибежала она домой, и умываться стала из рукомойника, что на кухне за печкой висел. Мужа нигде не было, словно след простыл.   

Переоделась Карасиха, фартук грязный в стирку положила. Потом чайку себе налила крепкого, варенье достала  прошлогодние - села вечерять. Попыталась Карасиха вспомнить, что куда-то она собиралась сходить, но вот зачем -  забыла. Так и осталась дома: допила чай, ужин разогрела и мужа села возле окошка дожидаться да носки ему штопать.

 

 

Параскева        

 

Воскресенье. В церкви у железной дороги, что в городке Р…  идет Литургия. Прихожан на пальцах можно сосчитать. Стоят и сидят на лавках  бабульки, крестятся, иногда перешептываются между собой.

Где ж им еще поговорить? На огороде раком или на четвереньках стоять приходится, чтоб  картошку прополоть, от жуков избавить, выкопать. На  лавках у дома летом не посидишь – пора огородная. Вечером  только можно выйти да лясы с соседкой поточить, если от усталости с ног не валишься. В церкви пошептаться – святое дело, Бог все слышит: и молитвы, и беседы наши  земные, суетные. 

Заходят в церковь молодые женщины, девушки. Кто свечку за здравие ставит,  кто молебен заказывает.

Батюшка ведет службу основательно, красивым баритоном четко и справно поет молитвы, выходит из алтаря и кадит по храму несколько раз за службу. Помогает ему сын лет десяти: невысокий, рыженький в веснушках парнишка, всегда  улыбчивый и открытый всему миру добротой и наивностью, присущей ребенку.

По церкви идет благоухание ладана и горящих свечей.   На клиросе певчие начали «Верую …» и прихожане запели следом. От этой молитвы недалеко и до «Отче наш…», а там и причастие подойдет.

В это воскресенье не было особого праздника или поста, поэтому причастников оказалось немного. Несколько старушек и два ребенка грудного возраста.

Среди  старушек  ждала причастие Параскева - грузная и необъятная женщина, которая давно страдала болезнью ног. Шла она всегда не спеша,  с боку на бок переваливаясь, напоминая кадушку на ногах. Иногда казалось, будто может она упасть, но не падала Параскева. Земля ее крепко держала.

         Занемогла она перед  воскресеньем, одолели ее суставы, запсиховали ее ноги,  да и решила причаститься. «Вдруг, душу скоро Богу отдам, как же без причастия то? Надо туда идти светлой и чистой совестью», - так рассуждала Параскева перед походом в церковь.

         Священник вышел с чашей из алтаря, и стал произносить молитвы, а готовые к причастию уже ждали и стояли друг за дружкой, скрестив на груди руки.

         Как твое имя? – спросил священник подходящую к чаше Параскеву.

Молчание. Параскева забыла про все на свете: очистилось ее сознание вместе с душой. Напрягла она память и стала думать.

В эти несколько секунд лоб ее  превращался от напряжения мыслительной деятельности то в гармошку, то разглаживался, становясь похожим на чистый лист бумаги. Думала, думала Параскева, да и выпалила, открыв рот:

-         Марфа.

Священник причастил женщину, она поцеловала чашу и отошла к столику, где взяла кусочки антидора и  запила их теплотой.

После чего Параскева, раскачиваясь с боку на бок, пошла и села на лавку, да так, что та немного скрипнула. Через несколько минут она встала, словно оса ужалила ее в мягкое место,   руками  схватила себя за голову, приговаривая вслух:

-         О, Господи, Боже святый, ой, память моя дырявая,  Марфа – это ж сестра моя, а я то Параскева с рождения. Как же это, ведь я имя  не свое перед чашей сказала, ой, что же делать то!

Старушки, сидевшие рядом удивленно, сочувственно, но с улыбкой на лицах смотрели на Параскеву.

Служба шла к  завершению.

Священник вынес крест, к которому  стали подходить все оставшиеся в храме прихожане. Настала очередь и Параскевы.

         Не выдержала она, и сказала батюшке о том, что произнесла  не свое имя перед чашей. Священник перекрестил Параскеву и произнес:

-         Господь всех нас видит и знает, иди с Богом,  Параскева.

 Параскева поцеловала крест и вышла из церкви, переваливаясь из стороны в сторону.

Легко грузной женщине стало на душе, хоть и ныли  при ходьбе ее тяжелые от болезни ноги, словно по пуду каждая.

 

                                               Околупова

 

Околупова последние годы жила совершенно одна. Деревянный дом ее гнил изнутри.   Снаружи он был неприглядного черного вида. Забор, окружавший небольшую усадьбу вместе с домом, стал  валиться к соседям  и тоже гнить. Вдоль него росли еще оставшиеся вишни, словно  покрывалом из белого цвета весной укрывали они неприглядный дом Околуповой. Огород был запущен до предела. Вместо картошки, моркови, лука, капусты рос бурьян из мокрицы и осоки.

         Почему так произошло с Околуповой, неизвестно. Может, лень ее взяла, может, грусть-тоска напала, что всякое желание жить и бороться отбила, как когда-то у Обломова.  

Муж ее давно умер, сын спился и тоже ушел на тот свет, а дочка с внуком проживала в столице. Околупову она навещала, да только редко.

         Приходили к Околуповой соседи, приносили еду, жалели несчастную. Только  не могли они помочь Околуповой. На соседей  болезни разные напали или старость немощная подкралась. Самим им, то  дети, то внучата помогали.

-         Что ж ты не выходишь на улицу то, Околупова, - спросила как-то соседка Маша, которая принесла ей жареной картошки с квашеной капустой.

-         Да зачем мне выходить, на улице холодно, - ответила Околупова и стала быстро есть, словно торопилась куда-то.

Маша ушла домой. Следующий день  Околупова опять дома   просидела. Так прошло несколько дней, а она все не показывала носа на улицу.

Соседка Маша  заволновалась, потому что приметила: Околупова из дома три дня  или чуть более не выходит.

Пошла Маша к Околуповой. Заходит и кричит громко, чтоб  хозяйка услышала:

-         Соседка, ты где?

Никто ей не ответил. С террасы  зашла Маша в дом, прошла в в сырую, пахнущую плесенью комнату, где и увидела Околупову.  В старом платье, в лохмотьях, в драной шубе и шапке лежала она на старой железной кровати, и только мыши туда - сюда возле тела сновали.

Отпевали Околупову в местной церкви Рождества Богородицы. Приехала дочь из Москвы с внуком. Только не узнала она лежащую в гробу мать: переродилась она из седой, худой,  морщинистой старухи в молодую женщину, красивую, улыбающуюся  прощавшимся с ней нескольким соседям, дочери и внуку.

          

                                              

Непоседливая

«О безумный человече, доколе углебаеши, яко пчела, собирающе богатство твое…» Православный молитвослов.

        

 

         Непоседливой перевалило за восьмой десяток, но возраст в делах житейских  не помеха. Свет покажется в ее окне,  она и встает,  кряхтя и охая от болей разных в суставах. Разомнет косточки, приберет седые волосы в платок, да и в магазин бежит, завтрак готовит, носки штопает. Юркая и шустрая она с утра до вечера крутилась как белка в колесе.

В огородную пору  на своем приусадебном участке с первыми петухами над грядками стоит. Со стороны может показаться, что  заклинания особенные, огородно-посевные произносит над огурцами и морковкой, а она  только полит, поливает, окучивает, сажает, пересаживает, с сорной травой-муравой борется, а иногда  с каждым цветком-красавцем разговаривает.

         В обед  не видно Непоседливую. Спит или огурцы  солит в деревянном доме, что куплен  при советах -  лет тридцать с хорошим аршином назад.

В те годы молодая, статная, светловолосая и остроглазая Непоседливая переехала с мужем и первым ребенком  жить   из   казахстанского городка  в Подмосковье, дабы быть при работе и деньгах, а, значит, всегда с куском. В годы войны и в далеком Казахстане голодно жилось Непоседливой, поэтому и пеклась каждый божий день о хлебе насущном. В Подмосковье поначалу  жили они  в общежитии, потом квартиру получили, но  и домик прикупили с огородиком, чтобы грядки под лук, морковку, укроп и ягодку разную разводить. Непоседливая в земле возилась  до самозабвения, хлебом ее не корми, дай только прорыхлить да прополоть грядки любимые, дорогие. 

 Родились в Подмосковном городке у Непоседливой   двое детей, а потом и внуки появилась. Выросли дети, внуки и разъехались все по городам-громадам: кто в Москву, кто в Питер укатил. Старшая дочь никуда не уехала,  в Подмосковье замуж вышла, да так и обосновалась здесь жить. 

В один из дней огородной страды Непоседливая  как обычно пришла в загородный дом, как только  рассвело. Муж, не любивший  огород, остался досматривать один из снов на любимом горбатом от изношенности диване в городской квартире. Накануне он обещал жене, что придет  помочь часам к десяти. Непоседливая, что каждодневно и в день по несколько раз с отдыхом на завтрак, обед и ужин  пилила мужа, как пила электрическая, на этот раз не возражала.

У нее в голове давно созревал стратегический план по захвату одной территории, который не одну ночь не давал уснуть Непоседливой и рождал непревзойденные ходы, как в шахматной игре. В последнее время жаловалась она мужу, что мал их огород с садом, что, дескать,   прикупить бы землицы то, на  которую  год от года растет прейскурант.

Непоседливую никто не слушал, всерьез не принимал ее речений: ни дети, ни внуки, ни муж родной. Думали: «Пусть бабуська наша пофантазирует, зачем перечить и мечты светлые обуздывать, ими и живет человек в наши дни».

  Дети давно имели по одной или две квартиры в Москве, внуки благополучно учились и заканчивали школы, институты. Никто ни в чем не нуждался, денег  хватало и на учебу, и на развлечения, и на отдых (летали и на Мальдивы, и на Шри-Ланку). Суетилась и беспокоилась одна неуемная Непоседливая, выстраивая комбинации,  покруче самого Остапа Бендера.

В очередной приход на огород она вдруг нечаянно обратила внимание на бесхозный соседний участок с плохеньким домом в два окна.

«Что-то давно не видно хозяев, где ж они,  непутевые?»,- подумала про себя Непоседливая и в сотый раз, склонившись над грядкой, стала  продергивать морковку. Потом выпрямилась, в спине что-то хрустнуло, звякнуло, но она не поняла, разогнулась, согнулась, опять выпрямилась и в очередной раз прищуренными, хитренькими глазками посмотрела на соседнюю заманчивую территорию. «И вчера их не было, и на прошлой неделе; да, давненько я их не встречала. Вон и бурьян  совсем заполонил огород, словно лес низкорослый распространился и раскинулся, того и гляди, дом зарастет и покроется ветошью и зеленью…, как же это они? Руки, ноги и мозги не из тех мест растут что ль?»,- не унималась мысль-егоза Непоседливой.

«Надо с этим участком что-то делать, а что если…», - оборвалась вдруг мысль, скрывшись, словно стрекоза за соседним листом подорожника, ибо на горизонте показался муж. Шел вразвалочку, лениво и неспешно, словно растягивал время, пытаясь удлинить минуты отдыха.   

Муж Непоседливой не любил копаться в земле, поливать, рыхлить, полоть всю эту листообразную ботву, посаженную женой-колготихой. Избегал и убегал, скрывался и шифровался, как мог, от ценных указаний  или, как сокращенно говорят,  ЦУ   Непоседливой.

- Старый, что-то я наших соседей нерадивых, прости Господи,  давно не видела? Ты их не встречал, когда без меня здесь бездельничал, а? – открыла рот Непоседливая, когда муж  зашел на участок, основательно оглядев сад,  и присаживаясь на ступеньках дома отдохнуть, будто корабль зашедший в порт и бросивший  якорь в воду.

- Дай отдышаться то, старая, - ответил он, добавляя через минуту,- да, давненько я не встречал соседей и в городе не видел. Может, уехали куда, да и Бог с ними. Нам то они и когда приходили не мешали, словно невидимки спускались с небес.  

На том и оборвался разговор, как нитка при вязании. Муж  своим делом увлекся, а Непоседливая пошла готовить стол к обеду, но жила, терзала и разъедала мысль-егоза о соседской территории и  ее будущем стареющую голову.

После обеда решили отдохнуть маленько, потом  на огород вышли и пока солнце не село отдыхать, тоже не  присаживались. С  приходом сумерек, муж поплелся усталый в городскую квартиру, а Непоседливая решила заночевать в доме, потому что утром следующего дня задумала воплотить комбинацию в жизнь.

На следующий день муж, придя на огород, увидел следующую картину: .    Соседний дом оказался в глубине их приусадебного участка, забор  соседский отодвинут настолько, на сколько оказалось возможно захватить и огородить, присоединить позабытый и зарастающий участок к своему, таким образом, удвоенному и расширенному до пределов мечтаний старухи.

Непоседливая с двойным энтузиазмом, согнувшись  в три погибели, выдергивала сор на присоединенной территории, время от времени, разгибаясь, издавая скрип стареющими суставами, похожий на скрип деревянной телеги, и осматривая свой удвоившийся участок внимательно, как полководец вверенные ему войска.

-  Ты что старая, совсем ополоумела? Мало тебе своих грядок, так ты на чужие забрела-залезла? – Войдя в сад,  закричал пораженный муж.

-    Да там лес из репьев да крапивы стоял, дом, словно гнилой зуб, раскалывался и изнутри стал гнить и чернеть, сто лет никто не захаживал на участок, что ж добру-земле то пропадать? – взъерошилась, взбунтовалась, взвинтилась и натянулась, как струна,  Непоседливая.

- А ну, сейчас же верни дом на место, безумная женщина, пока тебе за такое самоуправство по шапке не накостыляли! –  грозой разродившись,  скомандовал муж.

 - Пока не поздно, поставь дом на место! – прогремел во второй раз мужской разум.

- Да иду я,  уже иду, расшумелся,  только руки помою вот,  - окуная в бочку с водой грязные от прополки руки, повиновалась Непоседливая.

Через полчала к их приусадебному участку прикатил кран, а следом прибежала Непоседливая. Длинная и могучая рука техники схватила и   подцепила соседский дом (на высоте  он оказался  крохотный и легкий, словно  из папье-маше), и вернула на обетованную  землю. Затем таким же образом на своем месте оказался и забор.

Кран развернулся, сложил могучую руку, и покатил восвояси. Непоседливая  посмотрела на соседний участок и слезу пустила. В этот момент лицо ее искажалось от великой потери-утраты. Все в ней сжалось, перевернулось, опустилось, содрогнулось. Непоседливая стояла разочарованная и потухшая, словно у нее отняли то, ради чего несколько ночей стрекотала мысль-егоза, и жила, кипела энергией безобидная стяжательница земных благ  Непоседливая.

 

Удомля

        

В старинном селе со сладким названием  Пряниково  заневестилось утро,  и поколесил-покатил  новый день для четырех тысяч  жителей.

На одной из улиц в скромном  доме со старой,   местами худой, дырявой и  покосившейся крышей, словно шляпка у гриба,  жила   бабушка, старушка  -  Серафима  Удомля.

  Встала она в этот день  не рано и не в обед, умылась, надела халат, жилетку на пуху и села чаи попивать. Тут же, на столе стояли   варенье и бублики, но вкус белых, немного зачерствевших и загрубевших бубликов,  отличался от  вкуса  бубликов из   детства  -  пахучих, мягких, сладких.

Чуть позже Серафима включила черно-белый ящик и стала смотреть новости, где показывали чрезвычайное происшествие в Японии. В Тихом океане случилось землетрясение, превратившееся в   страшное цунами. Дома по мановению ока одним махом волна забирала и уносила в пучину  морскую.  Стихия стерла, как ластиком, прибрежный город  Рикудзэн-Таката. По всему побережью  вспыхивали, как спички в руках виртуоза,  пожары.  Горящие языки  пламени  безжалостно уничтожали  постройки японцев

В это же время в океане образовался  прожорливый, крутящийся водоворот, похожий своей протяженностью на прямую кишку, который унес в бездну океана корабль со ста пассажирами.

Произошло возгорание и выброс радиации в малых дозах из атомной АЭС – одной из двадцати пяти крупнейших в мире.

 - Батюшки, Свят, помилуй нас Господи,  никак конец света близится, чего же это твориться то? – вскрикнула, возмутившись, бабушка Серафима.

«Говорят, что японцы умная и продвинутая нация, а вот, глядит ка, построили на своем островке такую мощную дуру-станцию атомную, что взорвется и взлетит на воздух вся их маленькая страна со всеми ее нано-ноно-потрахами  и скоростными телегами. Ничему их Хиросима не научила! Остров с ноготок,   японцев много, словно муравьев в муравейнике. Так же как муравьи, эти самые узкоглазые и круглолицые японцы снуют да снуют, копошатся  чего-то, все им мало. Эх, беда, да и только!»  - рыхлили, боронили мысли душу  Серафимы Удомли.

 Досмотрела она новости, взяла  листок чистой бумаги, ручку нашла и села писать письмо.

«Уважаемый премьер-министр Сунь Хунь, здравствуйте! 

Вы пошто понаделали у себя в Японии станций энтих, которые атом жрут и энергию людям дают, а потом этот атом  взрывается и губит, бьет по живому всему: люду мирскому, тварям морским, природе-матушке ?!

Зачем возводить такие чудовищные предприятия на вашем острове-государстве?

Непутевый, некудышный вы правитель, Сунь Хунь!

Остров свой беречь надо, вы ж на нем живете, детей рожаете, а вы станции строите там, да страсть какие станции! Забыли наш Чернобыль что ль, или  два своих  погибших городка с  перстенек:   Хиросиму и Нагасаки? 

Вашу  землю там, в море  колышет, сдвигает,  дно морское вздымается и   ходуном ходит, а вы строите, возводите, как стога сена в пору сенокосную, ваши станции, что потом по швам рвутся и яд выпускают, как змеи, от трясения энтого.

Вашего городка Таката уже нет на месте, все! Ушел он в иные миры!   Унесло его как бумажный кораблик  в океан. Вот вам картинка наглядная, сегодняшняя.

         Вашему острову-государству разумно действовать, может быть, в большей степени  развивать туризм и  бизнес с Россией, ибо мы недалеко от вас находимся и иной какой, более безопасный метод искать для отопления. Но атом – это беда, беда всего люда!

         Доберусь я до вас, если не примете мер, если не станете жить в ладу с природой - матушкой. Запомните,   напишу  в ООН, чтобы там нашли на вас управу!!!

Серафима Удомля, 11 марта 2011 г., село Пряниковое»

 Письмо Удомля запечатала в конверт и  отнесла на почту. На конверте она указала адрес: Япония, премьер-министру Сунь Хунь.

На почте удивилась ее письму работавшая там много лет  Марфа Притихшая. Она, молча, взяла у Удомли конверт, ответив:

- Не волнуйся, Серафима, твое письмо завтра  уйдет в Японию. И улыбнулась немного, чего бабушка  не увидела, ибо пошла к входной двери.

На следующий день письмо Удомли лежало в милиции. Притихшая Марфа не отослала его, а распечатала и прочитала. Она чуть не описалась  от смеха. Запечатав обратно письмо, Марфа,  недолго думая, отнесла послание-наказ Серафимы   в милицию.

Через неделю или две Удомля написала повторное письмо, но уже нашему президенту, ибо узнала, что, то ли  в Ярославской, то ли в Ростовской области идет ходом строительство новой АЭС.  И опять Притихшая сдала его, как мошенника и дебошира,  в милицию.

Удомлю вызвал сам  начальник - по прозвищу Доильник и по фамилии Наглодайкин.

Посмотрел   Наглодайкин  на старуху и сказал:

-  Серафима, ты, что ж это письма такие пишешь?

- Сейчас у нас что на улице стоит, начальник? – улыбнувшись  и сощурив проницательно-добрые и смеющиеся глаза,  спросила Удомля.

- Как что, весна! – лихо и  по-командирски ответил  Наглодайкин.

- Нет, у нас демократия и свобода слова, вот и можно все, что застряло-зазанозилось  в душе говорить,  писать, кричать. И  пишу я, кажись,  не вам. У вас снега зимой не выпросишь, не то, что крышу покрыть наново.

Покраснел и смутился Наглодайкин. «И в самом деле – демократия, будь она не ладна! Но если такое письмо дойдет до самого президента, нам по шапке дадут. Что ж делать то? Как присмирить и образумить старуху?» - засвербило   в  Наглодайкине.

- Ладно, отпускаю тебя, ступай домой, - сказал он.

- Бывай начальник, опять улыбнувшись, -  попрощалась Удомля.

На следующий день Серафима отправилась на семичасовом автобусе в районный городишко Грязь, в котором перед автовокзалом лежала гоголевская лужа в русскую распутицу: поздней осенью  и ранней  весной.  В городе Серафима опустила новые письма: одно в Японию, другое  президенту России. 

Спустя неделю начальнику милиции села Пряниково, позвонил глава  Грязи, который каким-то образом получил в руки письма Удомли. Он  приказал  разобраться со старухой, иначе  всех снимет  с должностей.

Наглодайкин выслушал приказания и решил отправиться к главе администрации села  – Принимайкину за помощью.

Принимайкин  и Наглодайкин выпили по стопарику и стали обсасывать  дело  Удомли.

- Слушай, а давай из бюджета села покроем крышу этой надоедливой Серафиме? – предложил Наглодайцев.

- Эх, от бюджета, мой друг, одни рожки да ножки остались. Нету денег, нету, - ответил печально Принимайкин.

- Что ж делать то? – вопрошал начальник милиции.

- Что, что, придется скидываться нам между собой, а в следующем году возместим свои убытки как всегда с лихвой, когда деньги из области поступят, - порешил глава сельсовета.

- Придется, - с кислой миной ответил Наглодайцев.

Через неделю Удомля жила под новой крышей, пила чай с вареньем и любимыми бубликами. Забыла она про письма, но не забыла про ужас землетрясения в Японии. Нет, нет, да приговаривала про себя: «Господи, спаси Ты и помилуй  неразумного Сунь Хунь и страну его с япошками -  старыми и малыми!»

 

Миллион

 

- Боже милостливый!  Что это, Господи ты,  Боже мой,  на мою карту, куда приходит  пенсия, свалился миллион! Да как же такое может быть, откуда этот миллион упал, с потолка что ли?  Что это за ящик такой железный, что такую невообразимую цифру  мне показывает, -  сокрушалась вслух бабка Авдотья.

Банкомат после проделанной Авдотьей операции, выплюнул ее карту, но она решила обратно вставить ее и еще раз проверить, ибо не верила глазам своим. И во второй раз банкомат показал  невообразимую для нее сумму – миллион.

         «Что же делать то? Снять или не снять хотя бы сто тысяч рублей: на крышу новую, моя совсем прохудилась, на забор,  мой совсем почернел и того и гляди рухнет. Да кто крыть то будет или новый забор ставить, сыновей то у меня нет?   Вот телевизор и  очки новые, чтобы его смотреть, мне бы пригодились, а остальное дочке  оставила бы. Снять мне деньги, не снять, даже и не знаю? Вот задача то выдалась?» - ломала голову Авдотья, озираясь по сторонам,  но прохожих никого не было, кому охота  утром, да еще  в субботу  специально тащиться к   банкомату?

Банкомат в селе Толстовском стоял в сбербанке, работавшем и по субботам,  но сам он  оставался закрыт. 

         «Нет, что-то тут не то, снимешь, да и влетишь на еще больший грех, нет, помилуй меня Боже! Пойду-ка  я  к   Клаве, она от природы своей умная и мудрая, как сто китайцев, она то меня надоумит что и как делать», - порешила бабка Агафья и поплелась не спеша домой.

         - Здравствуй Клава! Я к тебе, помоги, а то моя голова просто кругом идет. Не знаю, что порешить то.

- Заходи, Авдотья, здравствуй, что случилось то? – удивленно, смотря из-под очков на соседку, произнесла Клава.

- Да пошла пенсию снять, а там стоит миллион вместо моих грошей кровных, что такое, ума не приложу?

- Какой миллион, на твоей карте миллион? Не может быть, как так миллион? - задавая вопросы то Авдотье, то самой себе,- рассуждала Клава.

Минут пять две старушки молча, смотрели друг на друга. Авдотья  достала и покрутила в руках эту самую карту, на которой оказался  миллион. Клава взяла ее из рук соседки и тоже повертела как на диковину заморскую, и отдала законной владелице.

- Надо было снят хоть сто тысяч, - вдруг неожиданно выпалила Клава, снимая очки и протирая их носовым платком, - разве ты за всю жизнь таких денег не заработала, да и государство бы наше не обеднело бы.

- Да, ты такая умная, вот иди и сними, а потом приедут судебные приставы и последние штаны  опишут и увезут вместе с ними и тебя, - в сердцах возражала Авдотья.

- И это правда, что ж тебе делать? Как подсказать то тебе, даже и не знаю. Ой, а давай я позвоню своей дочке моей в город, может она что дельное и разумное  скажет нам, дурам старым.

         - Да, и, правда, звони.

После звонка дочери Клава пришла  на кухню, где они сидели с Авдотьей, и начала:

- Моя Марина говорит, что деньги ни в коем случае снимать не нужно. В понедельник иди в сбербанк и там разбирайся насчет своего миллиона.

- А она права, я и забыла вовсе про банк, да и сегодня он будет до обеда работать, но я находилась, устала. В понедельник, как ты и говоришь, пойду,   ох, и устрою я там им разнос, - выдала Авдотья.

         В понедельник утром, как только открылся банк, она оказалась первой среди немногочисленных клиентов.

-  Здравствуйте, вот моя карточка, на ней  миллион пришел,  когда в воскресенье в банкомат ее вставляла. Что ж это такое получается, девушка, какой такой миллион, откуда? – на повышенных аккордах своего голоса говорила Авдотья.

- Здравствуйте, не волнуйтесь вы так, женщина, сейчас все посмотрим.  

Девушка взяла карту у Авдотьи, проделала с ней необходимые банковские операции, и, глядя на ожидающую беспокойную клиентку, сказала:

- Вы знаете, женщина, на вашей карте только пенсия и никакого миллиона нет.

- Как нет? - удивилась Авдотья,- вчера был, а сегодня  нету, сбежал за ночь что ли? Что же это такое, никаких нервов  не хватит! Что за выкрутасы такие выделывает этот самый банкомат, а теперь ваш компьютер?

- Возможно, произошел сбой системы, такое бывает, не волнуйтесь вы так, - мягко и обходительно успокаивала Авдотью  девушка.

- Ох, эти ваши компьютеры, мать вашу так, - разнося всех в пух и прах, чуть не выругалась всегда сдержанная  Авдотья, - смотреть лучше нужно, когда тыкаешь по клавишам, тогда не будет этих самых сбоев-набоев,-  заключила, будто доказала теорему растревоженная клиентка .

-  Извините еще раз нас за происшедшую ошибку, вы пенсию будете снимать? –  вежливо обратилась девушка.

- Да сниму уж, а то так вообще без денег останусь в следующий раз, не дай Бог, с вашими шутниками  компьютерами.

Через несколько минут девушка выдала Авдотья  пенсию, оказавшейся  ничтожной долей  того самого загадочного миллиона, который то ли был, то ли привиделся ей, будто во сне . Старуха пересчитала деньги,  положила их в кошелек и отправилась в магазин, где купила себе  печенье к чаю, чтобы заесть сладким кушаньем пересоленные приключения этих дней.

 

Приворот

 

В небольшом, но и не маленьком городишке, в захолустном и грязном, каких много разбросано по  России,   стояли домишки: одно и двух этажные, в них жили обычные русские  люди, что и водочку любят, и матом умеют обложить, и быль-небылицу о соседе сложить. Жили, работали, любили, разводились, детей рожали, ничего особенного и из ряда вон выходящего с ними как будто бы и не происходило. Жизнь городка шла  своим чередом, один день сменялся другим, и все они походили друг на друга, как братья-близнецы.(удавшееся или нет сравнение?)

В одном из неказистых домов жила семья Кулебякиных. Жену звали Василиса, мужа – Василий.  Жена работала на почте, а муж слесарничал в одной из мастерских при ремзаводе. Помаленьку жили, в силу своего ума и образования, вещизмом не страдали, обставлять стенками и мягкой мебелью дом не рвались,  на море или в иные заморские края  не ездили. Вечерами муж телевизор на диване смотрел, жена ужин готовила, дети во дворе играли или уроки делали, шалили, шумели, как и полагается детям. Иногда Василиса ворчала и пилила Василия, что, мол, пришел под мухой, а иной раз и он критиковал вторую половину за то, что щи пересолила, котлеты пережарила, и  постирать его брюки забыла. Так жизнь семьи изо дня в день и проходила, ничего примечательного она собой не представляла, шла своим неспешным образом, как циферблатные стрелки.

Наступила весна, распустился сад и яблони, груши, сливы у дома Кулебякиных  надели белые шали, будто нарядились для особого торжества. Расцвела особенно в это время Василиса, стала глазки подкрашивать и каждый день надевать на работу разные кофточки.

- Что это ты моя, ненаглядная, будто в невесты собираешься, так разряжаться то стала? - спросил однажды муж…..

- А просто весело мне, я ж еще молодая, кровь во мне играет, а ты на меня который месяц и не смотришь, да и спим мы как чужие уже год или два. Может, кому и я еще приглянусь, замуж позовут, что думаешь не брошу тебя, не уйду? – отвечала Василиса Василию, который от таких слов просто опешил.

Он с зимы стал часто на работе ночевать, говорил, будто две смены работает, много сломанной техники накопилось, так к лету надо всю починить.

- Да кто ж тебя с хвостами, с детьми возьмет то, эх, баба, глупая ты, говорят мозги у вас куриные, да так оно и есть.

- А у вас какие мозги, кобелиные? Разве плохо тебе живется, что ж ты налево стал ходить? У тебя дети, ребята, какой им пример то показываешь?

- На какое лево я стал ходить, я работаю, пашу можно сказать за двоих, ты что огород городишь, белены объелась что ли?

- Мне все известно, где и с кем ты там работаешь, люди у нас очень добрые все выложили как на духу, когда видели, как ты утром от Клавы уходил, шило в мешке не утаишь

- От какой такой Клавы? Не знаю я никакой Клавы, - врал и выкручивался Василий.

- Ладно, не знаешь, так и не знай, - вдруг остановилась Василиса и решила прервать ненужный разговор. Она была от природы хоть и острая на язык, но некоторой бабьей мудростью все же обладала. Не дала себе распалиться, решила прекратить ненужный спор, взяла себя в руки. Руганью и спорами все равно не поможешь в таком тонком житейском деле. Прихорошилась жена, взяла сумку и отправилась на работу.

 После работы Василиса решила пойти к бабке Марфутке, что разные травки знает, разные болезни и хвори вылечивает.

- Помоги, Марфутка, наше семейное житье-бытье стало по швам трещать. Василия к себе надо привязать, чтобы не ушел никуда от меня, а то боюсь я, останусь с двумя детьми одна, что делать то буду. 

- Да как же, милая моя, девка, я тебе помогу? Чем же я к тебе его привяжу, цепями что ли?

- У тебя ж травки разные, может быть, дашь мне какую, а я его напою и все у него пройдет, а, Марфутка?

Налила Марфутка чай с мятой, поставила Василисе, та выпила и успокоилась маленько.  Стала и Марфутка чай, угощенье поставила:  варенье, печенье, потом  разговоры бабские пошли, простые и житейские. Так за разговорами Василиса и успокоилась совсем, забыла о Василии, о его измене, повеселела и со спокойным сердцем пошла домой к детям и мужу.

Несколько дней Василиса жила радостная и веселая, будто забыла она измену Василия. Провожала и встречала с работы его с лаской, нежностью, даже целовала в щечку. Щи не пересаливала, котлеты не пережаривала, сама даже себе удивлялась, как так получается такое.

Как-то утром Василиса как обычно собиралась на работу, но почему-то радости в ее сердце не было, душа как-то волновалась, сжималась, словно от обиды, от грусти какой. Не могла понять Василиса что с ней такое, старалась как обычно улыбаться и радоваться, но улыбка получалась не настоящая, не искренняя.

- Что с тобой, Василиса, на тебе лица лица нет, вся какая-то тревожная, только не показываешь этого, - спросил муж.

- Не знаю что со мной, не знаю почему я такая, не могу понять, Вася, будто что-то во мне оборвалось, тревожит что-то, а что понять не могу.

- Да, дела…

Разошлись они по работам, так и не окончив разговор, ибо спешили оба, да и как его заканчивать никто не знал.

После обеда Василисе позвонили на работу и сообщили, что Василий лежит в больнице. На работе случилось ЧП, на него каким-то образом упала большая …деталь и задела позвоночник.

Василиса все бросила и помчалась в больницу. Врачи не обнадежили, они сказали правду:

- Ваш муж не будет теперь ходить, мужайтесь.

- Как не будет ходить, он же утром сам уходил на работу, - в слезах, не веря доктору говорила Василиса, - где он, доктор, пустите меня к нему, я хочу его видеть.

  - Чуть позже, он в операционной сейчас.

- Господи, сделай что-нибудь, за что же это, - молилась и плакала одновременно и вслух, не стесняясь проходящих медсестер,  Василиса.

У меня же двое детей, их поднимать и ставить на ноги нужно, что же это, Господи! Помоги, не оставь меня грешную!!!- причитала Василиса

- Выпейте воды, женщина, - протянув стакан с водой, сказала медсестра, - успокойтесь.

- Как же успокоится то, муж теперь инвалидом станет, а у нас двое детей, ой, беда, - опять заголосила Василиса, но потом вдруг что-то вспомнила, чуть не уронила недопитый стакан с водой, встала, вытерла слезы, одернула платье и опять села на стул. Она успокоилась и в голове ее пробежала мысль: «Неужели, Марфутка приворот какой совершила? С Василием эта беда после того как к ней я сходила случилась, ой, неужели? » От этой догадки сердце Василисы посидело, постарело и стало ей в эти самые минуты уже не тридцать лет, а все шестьдесят. «Вот значит как оно теперь, навсегда ко мне теперь Василий прикован будет, как и я к нему, словно на цепи мы теперь около одного дерева ходить станем, никто не сбежит и не порвет эту железную цепь».

 

Громыхалова

 

Громыхалова работала в сельской больнице около четырех десятков лет.  Интересно, что на протяжении всех этих лет она не менялась. Зато менялась власть, эпоха, погода, времена года сменяли друг друга, приходили и уходили медсестры, врачи, больные, сама больница переезжала с места на место, разрушались и строились храмы, дороги, дома. Неизменной оставалась  Громыхалова:  женщина грузная, высокая и необъятная. Когда садилась Громыхалова на стул, то приходилось подставлять второй, чтобы поместилась ее природная конструкция.

Черты лица у Громыхаловой оставались мужескими,  словно на свет должен был родиться богатырь  Илья-муромец, даже после того, когда она превратилась из девушки в женщину и мать, родив трех мальчиков. Не смягчился голос, не занежилась кожа, не убавилась мускулатура.

В больницу Громыхалова приходила чуть свет. Находилась в кабинете в строго отведенные часы работы,  как послушный солдат на боевом посту.   Не дай Бог, кто-то из больных придет минутой позже положенного времени и постучится к ней в кабинет.

- Не принимаю, опоздал, вишь двенадцать уже, что телился то, с утра придти нельзя что ли? – громовым баритоном, будто  мужчина отвечала Громыхалова.  На что больной передергивался от страха,  забывал, зачем и приходил в больницу, ведь все вроде у него со всех боков живо и здорово.

Как-то в стареющую зиму, отбывающую последние дни февраля на земле, приковылял в больницу старик на одной ноге, вторая по колено ампутирована после войны. Пришел раненько, чтоб всех экзекуторов-медиков, как говорил он, обойти успеть.

Дали ему талончик к зубному, ждать очередь у которого пришлось около часа; поспать и похрапеть успел у дверей. Потом заглянул он к окулисту, что-то глаза у старого слабо видеть стали. Так от одного экзекутора-медика к другому и ходил, как по неделимой цепочке единого механизма. С жалобами на оставшуюся в живых  разбольную ногу заглянул старик от окулиста - к хирургу-юмористу:

-         Есть тут у меня способ лечения один, чтоб ты вовсю оставшуюся жизнь  и не мучился больше, - отвечал врач на жалобы больного.

-        Прошу вас, пропишите мне энто лечение, - попросил старик.

-        Да отрезать надо ногу твою, вот и конец всем болям-выворачиваниям придет, - сдерживая улыбку, ответил тот.

Старик стал нем, как рыба. Вышел он от хирурга, и решил домой отправиться, подальше  от таких юморных экзекуторов. Потом вспомнил старик, что к терапевту зайти ему бабка велела, так как кашляет он часто, вот и надо легкие послушать. Терапевтом оказалась Громыхалова.

-                    Можно зайти, - робко отрывая  дверь, спросил старик.

-                    Осталось пять минут до конца приема, если уложишься в них, то заходи, -   тяжелозвучно ответила Громыхалова.

-                    Да, да, я, да я, я, я уложусь, - стушевавшись, почти заикаясь от  удивления громкости звуков, вылетевших  из   женских уст, пролепетал старик.

Он вошел в кабинет, прошел к столу и сел.

-                    Пожалуйста, послушайте мне легкие, что-то кашель меня одолел,  зараза такая.

-                    Да, ты желтый весь, как песок, тебе анализы сдать нужно, а потом уж на прием приходить, - громыхая словами, которые приговором раздались в ушах старика, выдала Громыхалова.

-                    Как желтый? Я сегодня умывался… Не может быть..., - проглатывая окончания  говорил  старик…

-                    Да, не в том смысле, у тебя  кожа на лице желтая, - второй раз повторила, будто приговор Громыхалова.

-                    Да, да, вы, вы послушайте, я, я  недавно и кровь, и мочу сдавал, - опять чуть ли не заикаясь, протягивая дергающейся рукой свою историю болезни с анализами и всеми листочками-справками, промямлил старик.

-                    А ты на какой улице живешь? – спросила строго медсестра, перебиравшая бумажки, и сидевшая напротив Громыхаловой.

-                    На Водяной, дом двадцать два, - ответил старик.

-                    Он же не с вашего  участка, - сказала медсестра Громыхаловой.

-                    Ты к Горемычному должен на прием идти, он твой участок осматривает - смягчив голос, не вдаваясь в тонкости написанных каракулей на бумажках-справках, складывая скорее их в историю болезни старика, - порешила громко и четко  Громыхалова.

-                    Спасибо, что-то я старый оплошал, чуть ли не сгибаясь в три погибели, словно слуга на приеме у вельможи, - ответил старик, почти выпрыгивая на одной ноге из кабинета Громыхаловой.

Выходя на улицу, старик огляделся, глубоко вздохнул всеми наполовину прокуренными, но еще жившими  и функционирующими легкими, натянул старенькую шапку-ушанку и поковылял домой, где ждала его любимая, хоть и сморщенная от изношенности  за  вековую жизнь старушка.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

культура искусство литература проза рассказ
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА