Опубликовано: 12 апреля 17:45

ПАСХА

Б. Кустодиев. Христосованье.

Публикую ещё частицу воспоминаний родного брата моей давно скончавшейся (1972 год) бабушки, Надежды Ивановны Хмелевской (в девичестве Цвикевич) о том, как встречали Пасху, праздник православных христиан, в те далёкие времена. Описываемое происходило в Бресте, в самом конце позапрошлого века. Колька – это автор нижеследующих строк. Он пишет тут о своём детстве. Читайте воспоминания родного брата моей бабушки, Николая Ивановича Цвикевича, моего двоюродного деда, о празднике Пасхи!

 

Ещё целая неделя оставалась до Пасхи, а Колька был уже дома. Эта неделя перед «Великим днём», а особенно другая после, до «Пальмовой», была для него всегда исключительным, необыкновенным, светлым временем в течение всего детства, вплоть до студенческих лет. Почему же казалось, что эти дни так ярко, так исключительно отличались от иных и имели такое невыразимое обаяние? В этих днях – и люди, и небо, и земля – всё было какое-то иное. Так даже земля особенно, когда на дворе, на улице, ещё где-нибудь Колька замечал яркие скорлупки от пасхальных яиц, которые напоминали, что теперь Пасха, что ещё длится она, ещё не миновала! Откуда это необычное упоение?! Почему эти дни были действительно великие, святые?! Сладкие?! Под обаянием чуда?!

Легко догадаться – прежде всего, весна, чудо весны. Саван смерти, снег, исчез. Природа действительно воскресает. Небо ясней, среди облаков выступают поля голубые. Сами облака более лёгкие, иначе окрашенные. В воздухе запахи разогретой земли, прошлогодних и новорождённых листков, трав, зелени, раскрывающихся клейких почек деревьев. Дуновения воздуха тёплые, ароматные. Солнце набирает силу, уже не блестит холодно, как зимой, а греет, ласкает кожу на лбу и щеках. Действительно свет иной!

Потом ещё ряд и других факторов.

Один из них – религиозный, другой – бытовой. Великий пост хотя в семье Кольки не соблюдался абсолютно, однако давал себя знать. Мясо – через неделю. В среду и пятницу уже строгий пост – картофель, борщ без жира, сельдь (ошибочно считалась она постной пищей, то есть без мяса, жира, но имеет же и мясо, и жир!). Всё время поста – чёрный хлеб. Последняя неделя уже совсем голодная – ни молока, ни масла, ни яйца! А тут с наступлением Великого дня – резкая смена диеты. Чего только не готовилось на праздник. Даже в беднейших семьях. По крайней мере, везде в семьях своих приятелей, где бывал, и всех знакомых отца и матери Колька видел то же самое. Может быть, было бы это интересно с точки зрения этнографической, экономической. Особенно в сравнении с теперешними условиями после мировых войн. Припомним, что в семье Кольки считалось необходимым приготовиться так, чтобы праздник Пасхи был, как у людей, то есть как у всех людей той самой категории, а именно у низших железнодорожников.

Итак, прежде всего ритуальное красное яичко. Яйца варили натвёрдо, вкрутую, и красили. Колька очень любил золотисто-коричневую окраску, которая получалась, если варить яйца в воде с шелухой лука. С красок химических, как все дети – красную (на языке художников цинобер, во всяком случае не кармин!) К иным равнодушен. Но к тёмному ультрамарину и особенно тёмному фиолету на яйцах чувствовал Колька отвращение. Не любил также окраски яиц с переводными картинками и узорчатыми бумажками. Не любил «крашенок», которые на Полесье в деревнях делали с помощью растопленного воска. В узорах на них чувствовалась какая-то твёрдость вследствие самой техники рисунка. Окраска яиц была для Кольки настоящей роскошью. Позднее, когда он был уже гимназистом, малевал яйца акварелью. Надо было прежде удалить жир на скорлупе, вытерев яйцо тряпочкой, намоченной в уксусе, тогда акварель пристаёт так, как на бумаге. Пользовался, между прочим, золотой и серебряной краской. Золотое яичко и без узора выглядит пышно и богато. Малевал на яйцах не только узор, а и картинки: фрагменты пасхального стола, церковки с раскрытыми дверями и окнами, светящимися на фоне весенней ночи с фиолетовыми тучами.

Яйцом, «посвящённым» на заутрене (ночном богослужении) делились, как «платкем» у католиков, с чего начиналось «разговление», то есть праздничное обжорство. Ритуальным блюдом была и «пасха» – растёртый творог с сахаром, ванилью, и ещё с чем-то. Придавалась ей традиционная форма срезанной пирамиды. По бокам насажены были мигдалы (зёрна миндаля), изюм, сахарный горошек разноцветный. Из сладких тест, конечно, должны были быть бабы. Огромные, пышные, пахнущие, конечно, осахаренные, политые взбитым яичным белком с сахаром, и, конечно, посыпанные цветным сахарным маком. Хорошо выпеченные бабки были гордостью хозяйки, а причиняли настоящее горе, если тесто не выросло, окляпло. Ритуальным тестом были ещё «мазурки». Разнородность их сортов свидетельствовала о культурном искусстве хозяйки. Мама Кольки пекла «белковые», «песчаные», «цыганки» (с самого почти изюма, фиг, мигдалов) и какие-то ещё. Колька больше всего любил «белковые», то есть из теста и белка яиц, желток которых шёл на иные, более «благородные» теста.

Пекла мама несколько раз даже «банкухены», но для этого нужны были рожна с валком, на который, вращающийся над огнём, поливалось жидкое тесто. Одним словом, был это не только хлопотливый процесс, но и дорогой. Кончилось это, когда настали худшие времена.

Из мяса традиционным был печёный поросёнок, целиком. Кольке немного неприятны были его рыло с западшими, слепыми глазными впадинами, подрезанное горло и копытца. Но если взрослые на это не возмущались, то почему Колька должен был этим, отвратительным как-никак, образом возмущаться? Для увеличения иллюзии, что этот поросёнок живой, впихивали ему в разинутую морду красное яйцо. Если взрослые облизывались и цмолкали, смотря на этого, «живого как бы», поросёнка, то почему бы не делал этого и Колька? Тем более, что янтарная, деликатно выпеченная кожа и белое мясо были действительно сказочно вкусны. Нечего удивляться и взрослым, если отцы и деды их на порядочном прошенном (званом) обеде или ужине требовали целого барана, гуся, а на богатых, боярских, княжеских – лебедя.

Конечно, как и у всех порядочных людей, в доме Кольки должна была быть ветчина, а то и целая лопатка, огромная, с салом толщиной с ладонь. Мама Кольки  пекла её в тесте. Приготовленная таким способом ветчина была хрупкая и сочистая (сочная). Должен был быть ещё индюк, фаршированный сливами, и маринованная телятина. Разные колбасы, тонкие и сухие, или толстые и сочистые, с узором в срезе.

Вот, кажется, всё, что принадлежало к священному ритуалу. Но нет! Был бы позор, скандал, если бы забыли о самом главном, о спиритуалиях! Для женщин и детей – ликёры и вина, для мужчин – водка. Вернее, водки, так как иметь на праздник как можно более разного вида водок было делом чести хозяина. Можно ли было представить Пасху без водки, как ещё теперь крестьянской свадьбы!? Абсолютно нет! Весь ритуал потерял бы свой смысл. Всё очарование праздника черти бы взяли!

Был ещё тогда дивный обычай выставлять всю эту приготовленную еду и питьё на так называемом святочном столе. Украшение его тоже было традиционным. Скатерть украшалась традиционной зеленью. На Полесье пристёгивалось какое-то весеннее, стелющееся по земле растение с короткими, как иглы, узкими листками, длинное и гибкое. Прекрасно оно служило тому, чтобы делать из него гирлянды. Между гирлянд прикалывались букетики из стеблей с какой-то лесной ягодой, быть может, черникой с тёмно-зелёными восковыми листьями. Такими букетами украшали и некоторые теста (бабки) и мяса (ветчину). Без этих зелёных украшений святочный стол невозможно было вообразить. Традиция и была причиной, что этой зелени на базарах было вдоволь. Менее заботливая хозяйка могла, не 

выходя из дому на рынок, купить у деревенских баб, которые разносили её по домам..

Декоративный центр святочного стола представляли бабки. Наибольшая из них увенчивалась сахарным баранком с хоругвью. Задний план для этих всех великолепий стола, представляли мазурки. У нас уставляли их рядами к стене, как иконы. Мама пекла их в виде больших четырёхугольных лепёшек. На переднем плане размещались разные теста и мяса на салатниках и блюдах, тарелках, а среди них целые батареи бутылок с вином, ликёрами и наливками. Бутылки разные. Для любителей эксцентричности промысел стеклянный производил, а водочный заказывал, бутылки, изображающие, например, медведя, стоящего на задних лапах, Эйфелеву башню, танцовщицу с толстыми ногами или восточного божка с голым животом, сидящего на подушке с подогнутыми ногами, как Будда. В его лысине торчала пробка. Колька видел такие бутылки на святочных столах знакомых соседей.

Пасхальный стол стоял, как ёлка, долго. По крайней мере, до «Пальмовой недели», с каждым днём становясь всё более убогим и некрасивым. Пасха исчезала уже в первый день. Бабки имели надрезанные бока. От поросёнка оставалась голова с яйцом во рту и пара рёбер. Ветчина таяла с каждым днём. Старательно маскировались эти опустошения, но всё имеет свой конец! Стол разбирали не без жалости.

Теперь-то ясно, что не понимал Колька, почему после голодного поста, вообще после скромного питания в обычные дни, когда маслом мазался хлеб тонким слоем, а сладкая булка была редкостью, эти дни обильного питания и сладкой еды казались такими исключительными, такими «сладкими». Всё время праздника Колька имел постоянно, как и все дети, во рту что-нибудь сладкое, то мазурок, то бабку, то пасху. А если придать к этому капельку алкоголя (детей угощали вином!), то совсем понятно, что весь свет казался иным. В упоении своём Колька, как и все дети, не видел, не догадывался даже об отрицательных сторонах этого ритуального обычая.

Мама, прислуга, как и все иные хозяйки, в течение последних недель перед праздником падали с ног от сумасшедшей работы, приготовления этих гор еды, а одновременно уборки в квартире, когда выбрасывали на двор мебель, постель, зимнее платье, трепались тюфяки, мылись окна, двери, полы.

Возможно, что печение тест, особенно бабок, давало женщинам некоторую «радость творчества», триумфа, когда вынимались из печки они, пышно выпеченные, нежные, пахнущие. Но сколько было перед тем опасения, чтобы тесто не осело. Мужчинам нельзя было входить в кухню (какой-то там предрассудок!). Детей выгоняли, или должны были они ходить на цыпочках, чтобы не было сотрясений. А какое горе и слёзы, если что-нибудь обуглилось или тесто не выросло, вышло с закалом. После этих трудов женщины в первые дни праздника, хотя и были одеты в свои наилучшие платья и старательно причёсаны, имели бледные, измученные, как после тяжёлой болезни, лица, хотя выражение их было торжественно, полно тихой радости, что всё удалось, будет «как у людей», и не надо ничего стыдиться.

Была ещё одна, если не глупая, то дивная, и, по крайней мере, непрактичная сторона этих давних обычаев. Осталась, вероятно, от кочевнических времён, когда, если убивали барана и вола, то угощался каждый, кто пришёл.

В первом дне праздника, с самого утра дом наполнялся визитёрами с праздничными поздравлениями. Женщины оставались дома. Приходили знакомые, малознакомые и даже незнакомые, которых притащили знакомые. С утра были ещё приличны, торжественны, не говорили громко, а со смыслом. Мало ели, пили, недолго сидели. После полудня являлись всё более развязлые, шумные, с неуверенными движениями и мутными глазами. Некоторые не отдавали себе отчёта, где находятся, зачем пришли, и что надо, наконец, убраться. Один такой, садясь, давит «красное яичко», которое спрятал в заднем кармане сюртука. Носили тогда длинные до колен сюртуки с карманами сзади. Удивлённый, запускает туда руку. Яйцо оказалось варёное всмятку. Вынимает ладонь, облитую желтком. С философским безразличием присматривается к ней, забавно шевеля пальцами. Другой, широко жестикулирует и, произнося патетически тосты, вдруг замолкает, зеленеет, выходит, шатаясь за дверь. Возвращается с зарыганной жилеткой и манишкой. Иной то и дело целует ручки хозяйки, настаивает, чтобы она выпила с ним рюмку и, конечно, «до дна», хочет, конечно, похристосоваться. Хозяйка от него терпеливо отстраняется, так как тот хочет её обнять. Несёт от этого господина, как от водочного завода. Пьяны или под хмелем были, кажется, все мужчины. Даже отец пришёл вечером домой (целый день его не было) какой-то неуверенный, молчаливый, и сразу лёг в постель. Весь этот первый день какой-то сумасшедший. Люди толкались до позднего вечера. В конце дня мать была смертельно измучена. И на другой день должна была ожидать визитёров. Но это были уже близкие знакомые. Незнакомым нельзя было являться.

Колька не подозревал ещё и того, сколько было печальных, а иногда даже трагических последствий, обжорства и питья во время праздника. Сколько было поломанных черепов, ножевых ран в пьяных схватках, обычных в эти святочные «Великие» и иные дни. Отца часто вызывали в эти дни для оказания медицинской помощи.

 

В том, что пасхальные дни для Кольки так отличались от обычных, большую роль сыграла религия. Особенно в то время, когда уже он ознакомился с евангельской повестью о трагедии мук Христа на кресте и с тайной воскресения.

Кольку очаровывала это «Христос воскресе!», которым православные в то время приветствовали друг друга при встрече. Он приходил в какой-то восторг от той торжественной минуты, когда в церкви на пасхальной заутрене, уже после полуночи, после кратких, печальных великопостных молитв и песен, зажигались все свечи, отворялись так называемые «Царские врата», двери иконостаса, и духовенство, переодетое в светлые златые ризы, выходило из них и запевало песню: «Христос воскресе из мертвых смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Хор подхватывал эту песню громко, торжественно, весело. Мелодия чудесная! От этой минуты это приветствие – «Христос воскресе!» – надо было произносить три дня. Приветствуя друг друга так, люди целовались, казалось, что все любят всех как братья. Было это красиво, хотя и не совсем гигиенично. «Христос воскрес!» – повторял вместе с другими Колька. Слова эти имели для него невыразимое обаяние всё время детства. Инициалы «Х. В.» выписывал Колька с сестрой с помощью изюмин и мигдалов, втыкая их в мазурки. «Х. В.» вырисовывал золотом на крашеных яйцах Колька, будучи уже гимназистом.

Какую же роль сыграла религия в жизни Кольки? Есть, вероятно, такие натуры, которые более других, склонны к экзальтации, к созерцанию. К таким принадлежал Колька. Ещё будучи ребёнком, по примеру одного своего взрослого приятеля, стрелочника, у которого в будке Колька часто просиживал и слушал его простецкие, религиозные, фанатические рассуждения, горячо молился, повторяя за ним молитвы, хотя не понимал, как следует, их церковнославянского текста.

В последние три дня великого поста, однажды, по примеру того же приятеля, ничего не ел, только пил воду. Чувствовал себя тогда, как бы бестелесным, а ум имел какой-то просветлённый. Тогда был уже учеником гимназии и познакомился с идеологией христианской религии и с Библией в том объёме, какой давали в школе, часто размышлял обо всём этом. Охотно ходил в церковь. Пел в хоре. Во время богослужения часто овладевала им растроганность, особенно во время богослужений вечерних и великопостных. Трогала его больше всего молитва, которую, между прочим, Пушкин переделал на стихи: «Владыко дней моих! Дух праздности, уныния, любоначалия и.т.д.» Исповедь и причастие были для него всегда большим переживанием, хоть и до причастия чувствовал себя действительно безгрешным, чистым.

Был однажды один момент, который как-то в летний вечер пережил Колька. Он вышел из церкви, когда вечерня ещё не окончилась, а на погосте никого не было. Пошёл он вдоль стены церкви и в одном месте остановился. Там овладел им настоящий экстаз религиозный, какая-то безмерная радость, восторг, как будто бы от близости божества, с его могуществом и блеском! Всю жизнь он помнил об этой минуте и не находил ей объяснения. Такой экстаз переживают, вероятно, святые. Тем более, что это произошло без участия его воли и бессознательно. Он не стремился к этому, а состояние, переживание было исключительное, ни с чем несравнимое.

 

 

культура искусство общество общество Пасха, Брест, Цвикевич
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА