Опубликовано: 31 января 2014 13:35

О "Дикарке" МХАТ им М. Горького

Рассказ-впечатление в двух частях

I

Так получилось, что я пришла на премьеру во МХАТ после прочтения модной нынче и бесспорно умной театральной книжки Ханса-Тиса Лемана «Постдраматический театр». Признаюсь, находилась я в глубочайшей депрессии. Мысли Лемана по поводу «смерти драмы» в сочетании с обилием жестокости, насилия, обнажёнки, просто неживой бессмыслицы, которую я посмотрела за недавнее время на сцене, будучи чуждыми моей душе, пытались тем не менее прорваться в мой разум и оправдать самих себя в качестве средств эпатажа, средств, призванных пробудить зрителя от моральной, духовной и даже физической спячки в наше время постпостмодерна (называйте как хотите), когда никто ничего не помнит, всем на всё наплевать и мы сталкиваемся с жестокостью на каждом шагу, и так далее и так далее… А разговоры о «загибающемся» репертуарном театре, о неспособности реализма на сцене пробудить какие-то чувства в зрителе сильно измучили моё любящее русский психологический театр воображение и являлись ко мне даже во сне в лице Комиссаржевской и Мейерхольда, горячо споривших об искусстве… Просыпалась я с полной уверенностью, что что-то важное я вынесла из спора этих великих людей, но будни уносили это важное прочь, а оставался Интернет, в котором всем известные театральные критики неуклонно гнули свою линию, с лёгкостью отбивая мои несмелые комментарии.

Прихожу я в доронинский МХАТ. Настоящий театр-дом. Мы все, зрители, в тот вечер - не зная друг друга, улыбались, когда встречались наши глаза, у нас было какое-то необъяснимое желание друг друга поздравлять, все мы находились в приподнятом возбуждённом и радостном настроении, и это было - настоящее театральное и истинно духовное единение: не важно, кто мы и откуда, через какие входы мы входили в зал, где сидели на протяжении спектакля - мы были одним целым, горели глаза, радостно бились сердца, улыбки, улыбки кругом… И я с удовольствием растворилась в этом море любви, принявшем меня в свои тёплые объятия. Что ни говори, а человек в эпоху постпост не важно чего - остаётся человеком. Под какими бы масками равнодушия он ни пытался это скрыть, он хочет любви, он открыт добру и он радуется живой жизни, тёплому реальному общению.

В ложе появилась Она, Татьяна Доронина - в этот вечер - режиссёр премьерной «Дикарки», но во все времена она - народная актриса. То есть актриса, которую любит народ, и ему на выражение этой любви не нужны никакие причины - он любит горячо, непосредственно, всей душой. Как её ждали! Как её хотели видеть! Как её встречали! В едином порыве зал встал и зааплодировал, и даже когда уже открылся занавес и Татьяна Васильевна устроилась в ложе, люди стояли, и только общее ощущение, что спектакль начался, то есть, началось таинство - священное, мистическое действо, с которым мы все сейчас соприкоснёмся - рассадило зрителей Художественного театра по местам. А она сидела в ложе, с нами, над нами, и сияла в темноте зала, белоснежная, красивая, добрая - будто охраняла нас, оберегала, будто все мы - её дети…

Критики говорили когда-то, что надо спешить смотреть, как целуется Доронина с Луспекаевым в спектакле «Варвары» БДТ. Я - человек другой эпохи (которая постпост…), я не видела этого поцелуя и могу судить о нём разве что по фотографиям и коротким видео тех лет. Но зато я могу похвастаться тем, что не так давно, 1 декабря, в первый заснеженный день зимы в Художественном театре я видела, как целуется Коробейникова с Титоренко, и от этого поцелуя меня бросило в пот… Она - молоденькая девушка, девочка ещё совсем, влюбившаяся в «папку» (я теперь живо поняла, почему афиша заявляет категорию 16+). А он - женатый много лет мужчина, сердце которого уж охладело, но потянулось к юному существу, вдохновилось молодостью, красотой её тела, огнём её глаз… Он поднял её за подмышки - точь-в-точь как берёт на руки папа свою маленькую дочь, своего любимого ребёнка - но только совсем не то у него к ней чувство, что может быть у отца к дочери… А она обмякла в его руках как тряпичная куколка, и он поставил её на стул, чтобы поцеловать… Едва слышный глухой шум, прокравшийся в лёгкую мелодию, дал сердцу холодок тревоги… А задник сцены «поплыл», рисуя отражение воды в фонтане, «расплавился» от жары… Эти двое стоят и тянутся друг к другу. Сколько за этим ещё не случившимся поцелуем запретов! Он женат, а стало быть, нельзя. Он много старше её, а стало быть, «папка», «другой отец». Его жена - прекрасная женщина, и, к тому же, чуть ли не подруга ей - а стало быть, предательство… И вообще - ну привлекательное, сексуальное такое, конечно, слово «любовница» - но разве оно подходит этой юной нежной девочке, сердце которой распускается в лучах любви как весенний цветок? Это всё наполняет твои мысли, и ты дрожишь от страха - почти не хочешь, чтобы они целовались… А дальше случается неизбежное. Всё пропало, всё кончено - она его сама целует, крепко и энергично обхватив руками его шею… Выступает пот на лбу… Ты видишь: Бог дал этой девочке право на эту любовь, просто потому, что это истинное чувство, оно не знает преград, созданных людьми… Жарко становится, очень жарко… А в душе уже мечется отчаяние… Горечь за эту погубленную девочку, за сорванный цветок её души… Для родного-то отца она не игрушка, не источник «коротких художественных наслаждений», а дорогая любимая дочь, дочь единственная! Которую он растил, лелеял - и затем ли, чтобы ею вот так запросто попользовался - женатый мужчина? Артист Владимир Ровинский, отец Вари - мог бы сыграть фигуру чисто комическую, и некоторые персонажи спектакля так его и воспринимают, с иронией. Но сыграл он настоящую трагикомедию. Обманутый собственной дочерью, поставленный в неловкое и даже беспомощное положение окружающими, он, - не зная на самом-то деле ничего о том, что именно произошло с дочкой, - всегда интуитивно очень точно чувствует её душевное состояние, он чувствует главное: она в беде. И потому невозможно над ним смеяться… Много у Ровинского в спектакле сильных сцен. «Ведь единственная-с. Одна у меня на свете, всё тут!» - говорит он о дочери, и это - самый сильный аргумент, невозможно после этих слов винить несчастного отца в чём-либо: ни в том, что хотел выдать Варю за бесчувственного Вершинского, ни в том, что, может быть, когда-то её не понимал. Ровинский раскрыл в этой роли истинное содержание родительской любви. Эта исполненная тревоги забота о дочери - смысл жизни отца. Он любит слепо, да. Но он её любит! А уж как эта любовь проявляется - об этом никто судить не вправе, потому что это от Бога и всё. Вообще эта семья, Варя и её отец, олицетворяют в спектакле духовное начало, основной смысл, закон, на котором испокон веков строится человечекая жизнь. Вот отец говорит Варе: «Да ведь книжки-то для увеселения пишутся; почитал да и бросил. Не по книгам живут, а по наставлениям родительским». Или о воспитании дочери: «Умей шить, вязать, щи варить да почитай родителей - вот и весь женский курс!»: Что это? Невежество? Нет. У Ровинского за этими словами - корень жизни. Чувствуется тут мудрое, не людьми придуманное, но веками проверенное, истинное.

Залог успеха пьесы Островский видел в том, что она выполняет главную обязанность любого писателя во все времена: разрушать идеалы прошлого, когда они отжили и стали фальшивыми. Фальшивой стала романтика идеализма, но чуждым и враждебным оказался и новый прагматизм. Замечу в скобках, что идея поставить в центр этой истории девушку-«дикарку» принадлежала Н. Я. Соловьёву, но Островский целиком, от начала и до конца переписал эту пьесу, вложив в неё «все свои знания, всю свою опытность и самый добросовестный труд».

Но меня заинтересовала в доронинском спектакле вот какая тема, чрезвычайно, на мой взгляд, актуальная. Почему эта молодая красивая девушка выбрала в любовники именно его, «папку»? Что такое в этом слове, «папка»? Были же у Вари и другие женихи: и молодые, как Мальков, и перспективные, как Вершинский. Почему же именно женатый мужчина? И почему ей нравится его так называть, «папка»? Странности и причуды характера Вари можно было бы взять в расчёт, но они целиком надуманы окружающими, и если Варю и называют «дикаркой», то единственно потому, что не умеют понимать искренность её натуры, грубо говоря, потому что сами на самом деле - диковаты. Что меня восхитило бесконечно в спектакле - это подлинный драматизм, который актриса и режиссёр раскрыли в образе Вари. Варя плачет, дрожат её маленькие губки, когда она говорит: «Я так и буду тебя называть, папка!» Если бы можно было словами выразить содержание этих слёз, мы бы услышали: «Папка, я наконец нашла тебя! Мне так дорога твоя любовь, я так ждала её, мне так она нужна! Я так ждала, что ты появишься в моей жизни, что ты меня защитишь! Я тебя никому не отдам, буду любить сильнее всех на свете, во всём тебя буду слушаться, папка!» Вроде бы весёлая девушка, с юмором и лёгкостью идущая по жизни, в этой сцене в одну секунду выворачивает душу наизнанку, и мы видим: эта душа просто истерзана страданием. Этот «папка» - её личная драма… Которая, взятая в масштабах понимания женской природы, женской любви к мужчине-герою, мужчине-победителю, мужчине-защитнику - делает эту тему по истине трагичной. Возможно, дело в том, что родной отец отдалился от Вари, потому что много работает, возможно, трещина в их отношениях определилась также и выбором жениха: отец хочет, чтобы Варя пошла за человека, который ей противен. Единственная, любимая дочь, она тосковала по отцовской любви в тот момент, когда встретила Ашметьева. Она тосковала по настоящему мужчине. Который в мечтах молодой девочки прежде всего должен быть похож на её отца, чтобы она могла его уважать. А тут ещё этот «папка» сам взял и приласкал её… Он в её глазах такой умный, такой тонкий, такой взрослый: он всё знает, всё умеет, он такой сильный - ну прекрасный просто, как такого не любить? В сравнении с ним проигрывают все женихи, и это - только естественно. Я оглянулась на зрителей в зале. Одни смеялись, другие плакали… Вот это - настоящее театральное переживание, в такие минуты ощущаешь на себе почти физически силу и мощь искусства… Удивительная пьеса, удивительная тема, ай да Островский… Тонко тут, очень тонко, просто на грани… Суметь это поставить так, чтобы не было перехода в безвкусицу, «липкую» инфернальность запретных тем - но поставить так, чтобы обнажить красоту Вариного чувства к «папке» - вот та задача, которую с успехом реализовал МХАТ.

Я сидела перед закрытым занавесом в темноте... Горела Чайка передо мной, её окружали расшитые золотой нитью коричневые волны... Я тонула в зелёном уютном и мягком кресле… Только что Варя (уверена, сцена, до ужаса понятная каждой женщине, от которой когда-либо уходил любимый мужчина) - умоляла «папку» остаться, упала перед ним на колени, схватила его за ногу, пытаясь удержать… А в песне, которая нежным женским голосом ласкала душу, пелось дивное, задушевное…

О Всепетая

Дево чудная,

Дево чистая.

Пресвятейшая!

Я Тебя молю,

Всесвятейшую,

Услышь мольбу

Мою грешную.

Приклонись ко мне

На моление,

Поспеши ко мне

Во спасение.

Руку крепкую

Ты простри ко мне,

Милость щедрую

Прояви на мне.

Ох, крепко тут я задумалась!.. Спектакль-то не грустный. Напротив… Он весь пронизан тончайшим юмором, зритель смеется много, эмоционально... Но тронула меня эта молитва до самого до донышка души... Коснулась отчаяния, самого грешного, неразрешимого - и развеяла, отвела... «И такого тебя, какой ты есть, со всей мятущейся внутри страстью твоей и дурью, со всеми твоими ошибками - шепчет эта молитва - и такого тебя буду я любить… Потому что знаю я тебя, понимаю, жалею... И спасу, успокойся, спасу»… Эх, Татьяна Васильевна… За многих таких вот «шальных» девчонок, красивых, талантливых, современных, умеющих горячо любить, отдаваясь чувству и физически и эмоционально - девчонок - над которыми смеётся так часто наша нелепо устроенная циничная во многом жизнь - она, Татьяна Васильевна, в этой молитве - заступилась…

Для актрисы Елены Коробейниковой это несомненно новая страница творчества. Если раньше её героини расширяли однажды найденную палитру чувств и средств их выражения, то её Варя обнаруживает принципиально новые черты характера и личностные качества, которые чрезвычайно идут актрисе и фактурно и внутренне: это чувство юмора, жизнерадостность и юношеская беспечность в сочетании с взрослостью, острым умом, хитростью, решительностью и даже жёсткостью. Она садится как мальчишка, широко раскинув ноги, она нежится в восторге любви, откинув ручку на фасад беседки и сладко потягивается, распахнув грудь небу и откинув головку назад… Она очень в этом спектакле разная и интересная. Если мы посмотрим на эту работу Елены Коробейниковой в историческом срезе, то увидим следующее: роль Вари играли настоящие звёзды русской сцены: Н. А. Никулина и М. Г. Савина в Малом театре. Позволю себе предположить, что эти роли в моём понимании вряд ли могли быть по своей сути большим успехом, что бы там ни говорили рецензии, по двум причинам: первая актриса при всем уважении была для Вари по замечанию самого Островского «положительно стара», а вторая (также при всем уважении) - видится мне человеком, «слишком» цельным, уверенным шагом идущим по жизни и по актёрской карьере. Роль Вари - сложна тем, что она помимо большого драматического дарования требует «попадания» в фактуру и характер самой актрисы, некоего соответствия её психотипу. Такое попадание в истории уже случалось: в 1899 году, после десятилетнего перерыва, связанного в том числе с запретом пьесы, в Александринском театре Варю сыграла Вера Федоровна Комиссаржевская. Личность с душой, полной самого горького отчаяния, но не пассивная, а любящая жизнь, энергичная, рвущаяся из стороны в сторону как языки пламени, личность противоречивая, находящаяся в постоянном движении, поиске, женщина в высшей степени интуитивная, глубоко прочувствовавшая сердцем и всей своей короткой внезапно оборвавшейся жизнью прожившая, перестрадавшая каждую чёрточку этого упомянутого мной уже конфликта с Мейерхольдом - глубокого конфликта в театре и в искусстве в целом - суть которого можно выразить в одной фразе: Вера Федоровна «не принимала театр как элитную игру в бисер». Это был конфликт, в котором искусство находится по сей день, и конфликт этот неразрешим: на обеих его сторонах находятся силы, по-разному видящие предназначение и смысл искусства, и вопрос о победе той или другой стороны - это вопрос воздействия результата творчества художника на того, кто с его творчеством соприкасается. С Еленой Коробейниковой произошло вот это самое «попадание» в фактуру и психотип: «странности» Вари, её шальная мальчишеская удаль актрисе чрезвычайно «идут», что-то такое озорное и в то же время глубоко трагичное есть в этом чистом взгляде голубых глаз, в этом хрупком маленьком теле, в этом мелодичном голосе. Для меня очевидно, что Комиссаржеская была плоть от плоти актриса Художественного театра, хотя судьба так и не привела её на его сцену, и потому для меня глубоко символично, что Художественный театр поставил сегодня «Дикарку», идущую на аншлагах с огромным успехом - это значит, что в театре (и в нашем времени) - есть Варя. В эпоху ужасающих, стремительно развивающихся событий нынейшней театральной реальности доронинская «Дикарка» - это огромная победа русского реалистического театра. Победа, наглядно показавшая: настоящий художник способен пробудить душу зрителя иными средствами, нежели грубо сделанная на скорую руку - нелепица и низкопробный эпатаж. И способен он на это в любую эпоху - потому что истинное искусство универсально по своей природе и по силе воздействия. Вот и весь секрет, вот и ответ на все вопросы.

II

С уверенностью скажу, что в спектакле неудачных или не замечательных актёрских работ нет. Диалоги и паузы наполнены таким огромным количеством такой насыщенно-богатой актёрской игры, что если бы я попыталась выразить всё, что чувствовали все персонажи на протяжении всего спектакля, вплоть до слуги Сысоя Панкратьевича в исполнении великолепного Бориса Бачурина, который и вовсе лишён слов, мне пришлось бы написать солидное сочинение во множество страниц. Это нужно видеть своими глазами. Это потрясающий, слаженный, тщательно подобранный и отлично работающий как единое целое актёрский ансамбль. Где каждая роль не только продумана, но в ы р а щ е н а. Где режиссёрские решения не навешаны в случайном порядке как красивые игрушки на новогоднюю ёлку. Работая интенсивно со смыслом, проникая в самую глубину авторского текста, режиссёр раскрывает его богатство, неисчерпаемое многообразие, открывает простор для фантазии зрителя и артиста - что и даёт в конечном итоге мощное впечатление.

Пожалуй, одной из самых интересных ролей спектакля стала работа актрисы Юлии Зыковой. Жена Ашметьева виделась Островским как персонаж, нужный только как «дополнение» к жениху Вари - есть у Вари жених, должна быть и у Ашметьева жена. Но в спектакле Художественного театра это персонаж, в которого зритель влюбляется с первой сцены. Во-первых, очень красивая. Какая-то строгая сдержанность и благородство в одежде, в манерах - и при этом большие глаза, пышные ресницы, чувственные губы и бесконечное богатство эмоций, которые мы читаем на этом красивом лице. Первая её сцена является одновременно и одной из самых сильных и лучших сцен спектакля. Встреча с мужем. Она ходила за биноклем, принесла, и знает уже, что он - тут, бросила на него короткий взгляд, который не заметил никто, но отдает сначала бинокль, потом спокойно - поднимает взгляд на любимого мужа. Зал взорвался аплодисментами… Вы понимаете? Вот это - мастерство! Когда актриса неподвижно стоит на сцене, она играет одним взглядом, и этому взгляду аплодирует зритель! Сколько в нём! «Жалею тебя»… Как Зыкова жалеет, как нежно любит своего мужа!.. Она - «молодая фермерша», разводит бычков, телят, у неё в руках своё дело, приносящее прибыль. Её не понимают те, кто живёт в «прежнем» мире художественных мечтаний вперемешку с дешёвым романтизмом, не до её проблем и Варе, тонущей в страстях молодости, не поймёт её вполне и Вершинский, для которого её слова гордости: «за сто вёрст приезжают покупать моих бычков» прозвучали бы как непонятный пережиток эмоционального прошлого. А она стоит себе твёрдо на земле и дела делает. И завтра она станет ещё сильнее. Вняв совету няни, она «наплюёт» на измены мужа, которого оставит и найдет в себе силы жить и продолжать заниматься любимым делом. Сломлена она будет только на минуту. Увидев своими глазами измену мужа, она сядет на пол на колени и будет перед Богом сокрушаться о своей несчастной судьбе: «Сколько… дряни… в человеке» - скажет она медленно, через паузу. Руки безжизненно уронены на колени, раскрыты беспомощно ладони, но на словах «сколько дряни» левая рука приходит в движение, и будто физически щупает-взвешивает это количество ужаса, наполняющее её душу. И это будет ещё одна сильнейшая сцена актрисы, энергетически заряженная до предела, а по тому, как эта сцена пробирает душу, сравнимая только с первым поцелуем Вари.

Здесь же надо сказать и об актрисе Тамаре Мироновой, «включающейся» в действие эпизодически, но несущей с собой народность, так идущую спектаклю, где всё - чудесной красоты наряды, созданные Е. Ф. Качелаевой, танцы, задушевные песни, деревянная изба, иконы в Красном углу, венки из цветов на голове - всё такое родное для русской души. Весь спектакль пронизан религиозным, чисто русским, то есть, свойственным русской душе, ощущением космоса Вселенной, герои то и дело обращаются к Богу с мольбой в минуту отчаяния. Она - Мавра Денисовна, нянька Вари. Вот она вошла в горницу, и у её героини нет ещё слов. На лице: «Что такое, непорядок?» И видит, Варя сидит, на гитаре играет и песню поёт. «Нет, всё нормально, ну тогда можно и песню послушать» - говорит нам мимика актрисы - и она прищуривает глаза, стоит и слушает. Не цинизм тут у Мироновой, не пренебрежение и не снисхождение - а такое очень хорошее спокойствие, спокойствие, в котором сочетаются юмор и доброта, тёплое ощущение: что всё как обычно, порядок в доме, ну а воспитанница поёт - так и пусть. Так же спокойно будет она в финале смотреть на свадьбу молодых: как на что-то, что в порядке вещей, и стало быть - хорошо. Такое отношение не исключает эмоциональность, но и не обнаруживает её. Эту же трезвость ума сохранит она и в сцене с Марьей Петровной, когда та попросит её совета - и сядет рядом с вопросом: что делать, если муж изменяет? Широкий энергичный жест раскрытых рук Мироновой и низкие нотки её уверенного голоса скажут лучше слов: «С мужчины взыску нет, он - конь». Как развивался дальше этот диалог, я рассказывать не буду - но скажу, что меня восхитило: Островским в этой коротенькой сцене дано полное описание причинно-следственных связей в ситуации с изменой, завершающееся кармическим, как сказала бы восточная философия, пониманием смысла жизни: «Что это мне за чужие грехи страдать? Наплевала бы». А дуэт Миронова-Зыкова смотрится идеально сыгранно, это по-актёрски приятное взаимодействие. «Не взыщите, матушка, говорим не по-учёному, а что в голову взбредёт, то и болтаем» - извиняется Мавра Денисовна перед барыней, и тут протянута ниточка между нею, Маврой Денисовной и Варей: та тоже, что в голову взбредёт, то и не только болтает, но и делает. Это роднит их, и это - народная черта характера. Потому что на самом деле мы отлично знаем, что делают и говорят они вовсе не то, что им «в голову взбредёт» - а то, что велит им сердце - только так они живут и не иначе, иначе не умеют они жить.

Некоторое «выламывание» из образа роли я увидела в игре потрясающего меня всегда Максима Дахненко. Его герой - Вершинский - отрицательный персонаж, да. Но талантливый - как все без исключения герои Островского. И артист эту многоплановость, сложность характера чувствует и хочет, рвётся играть. Режиссёр же, вероятно, поставил его и героя Ашметьева на два противоположных полюса, оба противопоставленных одновременно личности героя Малькова. Но если герою Ашметьева зритель может с улыбкой снисхождения посочувствовать в минуты, когда тот признаёт бесполезность своего существования или в комичных до трогательного сценах, когда его чуть не хватил приступ паралича при желании ответить на молодую страсть Вари, и кажется, что артисту Александру Титоренко этого сочувствия зрителя вполне достаточно для раскрытия образа его героя, то совсем иначе чувствует себя в роли Вершинского Максим Дахненко. Ему явно хочется играть больше положительного, чем то, что заложено в сцене, где он признаёт правоту Вари и её способность к мыслительному процессу. Артист играет почти только в «минус», а хочет - как мне показалось, часто и в «плюс». Как всё сомнительно-подозрительное у москвича Островского, его герой Вершинский - прибыл из Петербурга, его рационализм и желание сбросить с корабля современности всё русское в укладе жизни, включая названия деревень - как минимум нездоровы. «Чтобы сеять новое, нужно старое вырвать с корнем» - эти слова роднят Вершинского с Лопахиным из «Вишнёвого сада», но ведь у Лопахина «руки как у артиста». Вот эти «руки как у артиста» - не в буквальном, конечно, смысле - но что-то положительное ищет в образе своего героя Максим Дахненко. Он видит: много разумного и даже такого, что могло бы совпасть с мыслями Малькова, звучит в словах его героя. Например: «А у нас апатия, лень или расчёт на наживу, - а зачастую и просто враждебное отношение к делу. Один шутит, другой отдыхает». Но, наблюдая артиста в трёх спектаклях подряд, я увидела, что он смягчился, об этом говорят: разыгрался. Когда Дахненко бывает «хорошим», он магнетически неотразим. Так, он стал мягче в сцене объяснения с Варей, он не только её понимает, но что-то даже похожее на уважение, даже симпатия появилась у него к ней. Варя очень серьёзно, открывая своё сердце, говорит ему: «Я не хочу никакой игры, я хочу жить!», и он искренне поражен, а ведь такие слова, исходя из его мироощущения, точно можно было бы отнести к разряду «сентиментального хлама». И мы видим: он способен не только оценить чьи-нибудь здравые мысли, но и чисто по-человечески понять и принять искренность молодой девушки.

На артиста Александра Хатникова обращаешь внимание с первых сцен по двум веским причинам - потому что он красив и потому что он у горьковцев «новичок». Большие выразительные глаза… Эти глаза смотрят тебе прямо в душу. Взгляд будто беззащитный, открытый - но моментально обезоруживает. Чистый и прямой, без хитрости. Наверное, по одному этому этому взгляду можно угадать в нём героя Вари, Малькова. Но каков он? Блатноват, в первой сцене пьян, участвует в разговоре редко, а когда участвует, то смеется над Вершинским. Но юмор его не злой, это юмор прямой, не обидный, если можно так сказать, юмор «по делу». Разговаривает он в том числе и с Варей грубовато, даже развязно. Но ты начинаешь по-настоящему чувствовать его любовь, когда он страстно её обнимает в объяснении наедине. И не важно, что он в этот момент говорит (а говорит он такие слова: «птица, рыба?») - он полон тут к ней страсти, задыхается от любви, обнимает её крепко, хочет целовать… И ты начинаешь многое другое видеть. Ты считываешь, как ласково, как бережно, с какой любовью он относится к этой девушке. «У неё и так ума нет, а он ещё её дурачиться заставляет» - скажет он Варе, и это, конечно, должно быть девушке обидно (а зрителю смешно) - но что, если не такие слова - способно выдернуть Варю из той нелепой ситуации, в которую она попала? Кто-то же должен это сделать! Великолепен Хатников в финальной сцене. Приходит к Ашметьеву, и ровно с таким же юмором и прямотой, как прежде - но уже жёстко и бескомпромиссно выкладывает ему все свои условия. Он серьёзен и напряжен до предела, речь идёт о самом важном: о любимой женщине, о чести, о деле - но внешне старается вести себя как обычно. Становится понятен выбор Вари: это настоящий мужчина. Он носит фамилию Мальков - потому что ему только предстоит еще «вырасти», он только начинает жить. Тут и объективность и доля иронии драматурга, но на вопрос «а точно ли вырастет?» Художественный театр уверенно отвечает: «точно!»

Вот такую историю рассказывает МХАТ словами Островского. Балетмейстеру-постановщику П. С. Казьмируку за финальный танец я хочу сказать отдельное горячее спасибо! Усиливая впечатление от счастливого финала, он соединяет нас с ритмом современности, в которую все мы окунёмся, выйдя из стен театра. Это очень эффектно смотрится, и это отлично работает!

Как тяжело живётся в эпоху перемен - разлома веков - и какие черты нашего капиталистического времени обнаруживает пьеса Островского - мне писать не хочется - пусть об этом напишут другие. Я не разделяю безысходной (и что хуже - бездеятельной) апатии некоторых других авторов насчёт того, что «всё плохо». Как у Островского нашёлся Мальков и Марья Петровна - так и в нашем времени есть люди, зарабатывающие деньги своим трудом, и направляющие свой капитал на благо общества. Посему - да-да, все будут правы, когда скажут, что это очень современная пьеса. Но писать об этом - это в какой-то степени значит пытаться тенденциозно толковать пьесу Островского, забывая о спектакле Художественного театра. А я этого не хочу, Островский для меня - велик без всяких объяснений, и всё, о чём я хотела рассказать здесь - это собственно спектакль. По моему мнению, он прежде всего о любви. О любви к мужчине, о родительской любви, о любви к делу, которое делаешь, к стране, в которой живёшь, и к Богу. Спектакль чувственный. Красивый. Сильный.

культура искусство театр театр.рецензия
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА