Опубликовано: 10 сентября 2016 22:28

С Рождеством... на западный манер

По полю, в стороне от заваленного в овраг почтового поезда, разметано с полдюжины писем. Из них два деловых, в фирменных конвертах банка, третье с адресом торговой фирмы, но почему-то начинается со слов: «Моя дорогая Инночка!», в четвертом - квитанции об оплате каких-то счетов,  пятое с поздравительной новогодней открыткой, и, наконец, последнее, рукописное, адресованное женщине:

 «Ты уже знаешь… я уехал. Помнишь, ты когда-то подарила мне человечка, стоящего на голове. Я часто смотрел на него и мне казалось, что я уже не способен выкинуть в жизни что-нибудь этакое, что  стал не тот, закис в тихой гавани. Так вот, я теперь и есть такой человечек. И между нами океан… Я знаю, что ты будешь в шоке, но я верю, что ты поймешь. У меня не было выбора - я подумал, что если не сделаю какие-то изменения в своей жизни сейчас, то уже никогда ничего хорошего не получится. Вот такое переворачивание вниз головой. И теперь я очень далеко от тебя. Но иногда мне кажется, что мы существуем еще в каком-то дополнительном пространстве. В пространстве человеческих отношений. Где все вещи и дома окрашены красками разных эмоций. Добрых и приятных. И всё, что связанно с тобою, с моей московской тихой улицей приобретает этот нежный, любящий оттенок. Но я стараюсь часто не думать  о доме. Так получается и так должно быть. Это мне доказывает жизнь.

Скажу по правде, поначалу эта страна сильно напрягала. Я даже был в настоящей депрессии, на перепутье,  и не знал,  надолго ли меня хватит. Но всё со временем сложилось, уладилось, улеглось и стало совсем неплохо.  Что и говорить, мой отъезд - это авантюра, эксперимент. Кто-то ставит его по собственной воле, кто-то по чужой, и часто он заключается в том, чтобы умереть при жизни и родиться вновь. Это, и правда, похоже на смерть и,  наверное, похоже на рождение. Потому что здесь все иначе - и чувствуется, и дышится. Иногда легче, иногда обостреннее, но главное - в другом. Мы так часто говорим слова, которые никак не отзываются в душе. И можешь ли представить себе, что только теперь, оказавшись здесь и пожив,  я по-настоящему понял, что такое дружба, что такое спасение - что значат все эти слова, которыми я был напичкан с самого рождения. На другом конце света я проживаю их каждый день: одиночество, нежность, безразличие, мечта. Как бы я хотел, чтобы ты тоже поняла, в чем их истинный смысл и значение.

Иногда я пытаюсь обмануть себя и представляю, будто никуда не уезжал, что просто на время заглянул в эпицентр мировой эмиграции. Но сам эмигрантом себя не чувствую и так называться не желаю, да и не имею права. Это раньше люди уезжали навсегда и с концами, а сейчас мир стал маленький-маленький:  интернет, телефон,  билет, самолет. Всё под рукой, всё рядом. Да и нет сейчас той эмиграции, по большей части отдельные простые люди со своими проблемами. Нет гигантов типа Солженицына, все едут за колбасой, а не за правдой, потому что люди давно поняли, что нет её, этой правды. Вот и я теперь такой же, как все. Здесь просто удобнее жить, и я решил задержаться.   Ты знаешь, я не очень люблю Америку, но пока так надо. Мне не плохо и не хорошо, мне здесь никак. Меня ничего не увлекает и не возникает ни к чему привязанности. Я здесь как в космосе.

Случается, что от своей деревенской скуки я отправляюсь в Нью-Йорк. Этот город коварен и непредсказуем. В нем можно зайти на «край света», а выбраться оттуда уже другим человеком. Звук полицейской и пожарной сирены слышится чаще, чем звонок в дверь. Чтобы жить здесь, нужна привычка. Суеты на Манхэттене даже больше, чем в Москве. Смешение народов и языков. Улицы допоздна заполнены людьми, жующими мусорную пищу и потягивающими из банок пиво или  колу. Здесь несметное количество бомжей и всяких чудаков. Их никто не одергивает, не гонит и не замечает – они безобидны и представляют собой часть ландшафта. Такая солидарность с теми, кого занесло за край, объясняется тем, что тут каждый знает: «Ведь со мной  это тоже может случиться». Но ты за меня не беспокойся. Я продержусь и, наверное, наступит день, когда самым первым  делом для меня будет покупка дома  на берегу океана. Потому что самое прекрасное из здешних красот, да и вообще на свете – это, конечно, океан.

Я слышал, что после Америки становишься сентиментальным. Черный хлеб, осенняя слякоть, рябина, жухлые яблочки с черными точками, даже запах бензина на улице волнуют сердце и воплощают детство. Сколько же лет прожито, боже мой. Я не верю, что все так быстро бежит. Я вспоминаю Москву моего детства, студенчества и дальше. Странные ощущения, как будто это было не со мной, а с другим человеком. Я все очень четко помню, такими фотографиями, хотя вдруг начал обнаруживать, что некоторые события, которые в реальности были, выпадают из памяти. Такого раньше со мной не было. Как будто фотографии начинают слёживаться и слипаться. Их можно разлепить и посмотреть, но их слишком много, чтобы разлепить все. Так и пропускаешь события, а то и целые года. Хочется начать что-то самое серьезное в жизни, но слишком много приобретено дурных привычек, чтобы хватило сил и терпения это закончить. Мне уже за сорок, а все получается, что я на побегушках у других. И как вырваться из этого положения прислуги, непонятно. Смешная получается жизнь и очень бестолковая.

И ещё одно очень мучит меня, больше всего на свете, сильнее всего. Я знаю, что мать так и умрёт, меня не дождавшись. Я знаю. Но в воздухе всегда что-то остается, какие-то частицы памяти, и когда-нибудь они будут предъявлены как неоспоримое доказательство моей любви к ней. Я понимаю - в затеянном ремонте и в моих хлопотах с дачей она видит подготовку к возвращению. И говорит об этом друзьям: «Это значит, он скоро вернётся». Ничего это не значит. Возвращение... На это надо решиться... Это уже не возможно. Советская жизнь никогда не была элегантной.

У меня здесь всё есть: семья, апартаменты, машина, русский канал, приятели, и лишь иногда наваливается непонятная тоска по прошлому. И в эти минуты очень хочется сорваться и приехать в Москву, потому что в воспоминаниях встает только самое лучшее и трогательное. Но на родине меня надолго уже не хватает. Проходит день-два, и я снова хочу обратно,  хочу вернуться к моему спокойному городу и  просторному дому. Если бы ты только знала, какие это лихие поездочки – каждый мой приезд в Москву! Всего-то одна  неделя, а событий хватает на полгода: кто-то развёлся, кто-то родился, кто-то разорился или спился, кого-то не стало. У каждого своя драма или событие, и я стараюсь осознать каждый эпизод, каждую случившуюся встречу.  И всякий раз, вернувшись в Вашингтон, я падаю почти без чувств. А утром просыпаюсь уже отдохнувшим, потом завтракаю, спускаюсь к машине, а вокруг бегают белки, теплынь, утреннее солнышко, запахи всякие, чириканье птах, я выезжаю на пустынную дорогу и через пять минут  на работе - всё как назло, как специально!  Как будто в сравнение с сумасшедшей, промозглой и перенаселенной Москвой. Я стал чувствовать, что приезжаю сюда уже сторонним человеком и  начинаю всё видеть словно через увеличительное стекло… Странно. Я уехал из России и теперь живу здесь, на побережье Атлантики,  но ни то, ни другое не подпадает под мое определение «жить».

Вот сижу в пятницу вечером на работе, перед здешним Рождеством, и пишу тебе. Третьего дня у нас выпал снег, но уже почти весь растаял. Пахнуло настоящей зимой, хотя некоторые умудряются ходить в шортах, весь вид портят. Наверное, сегодня заеду в русский магазин и куплю что-нибудь нашего - черный хлеб и воблу, если будет. Посмотрю, что ещё там найдётся из вкуса родины. С Рождеством тебя на западный манер, хотя я его праздновать не собираюсь. Так… за компанию. Стараюсь как-то расшевелить себя, куда-то съездить, что-то сделать. Но как будто барахтаешься в вате, а толку никакого. Иногда на ходу грежу, в мозгу появляются места из детства. Скоро старость и смерть, наверное. Ужас. Но вспоминаю о доме, о тебе и становится легче. Пожалуйста, напиши мне.  Я знаю, что я негодяй, но всё же, но всё же…»

Влажный прохладный ветер подхватил и поволок письма дальше, оседая на страницах мелкими капельками. Запорошил снег, колкий, словно маленькие стеклышки. Почти стемнело, и на окраине полустанка в приземистых растопыренных домиках показался свет. В окнах угадывались ёлки, и накануне смены года  бездарность общего мироустройства не волновала.  Люди торопились за столы спокойно радоваться его милым частностям и готовились к счастью.

 

 

культура искусство литература проза проза
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА