Опубликовано: 27 октября 13:26

День второй - 2

ДОЖДЬ И КУНИЦА

А вокруг стала собираться гроза. Из туч, видно было, лился дождь. Он висел в воздухе длинными полосами, будто у тучи выросла борода.

Дождь никак не мог нас догнать. Река крутила в разные стороны, и мы как будто увёртывались от него.

Но всё-таки гроза нас настигла, Я увидел, как впереди вода на реке словно закипела. Это ливень с градом налетал на нас. Папа закричал нам, чтобы мы срочно накрывались плащами, потому что все вымокнем. Мы полезли под плащи и под тент, но не успели. Нас накрыло ливнем. Вот это был ливень! Вода грохотала по моему плащу, и невозможно было выглянуть из-под него, чтобы посмотреть, что вокруг делается.

Но вот папа сбросил газ у мотора, и я почувствовал, что мы поворачиваем к берегу. Лодка ткнулась в берег. Папа крикнул, чтобы мы быстрее мчались под ёлки. Мотор заглох. Я выглянул, хотел скинуть плащ, но тут же натянул его снова. Невозможно было его снять, чтобы не вымокнуть. Но всё равно я уже промок и решился выскочить из лодки. Папа крикнул, чтобы я вытащил якорь и закрепил его в песке. Я посмотрел на папу, а он упирался шестом в дно и держал лодку, чтобы она не отошла от берега. И весь он был мокрый-мокрый. Вода текла с его фуражки, лилась как с крыши.

Я вытащил якорь, затолкал его ногой в песок и побежал к ёлкам. Все тоже побежали туда. Мама поскользнулась и села в воду. Все стали хохотать. Больше всех хохотал папа, а мама почему-то стала на папу сердиться. Но всё равно было смешно!

Все сбежались под ёлку и сгорбились. Мы были такие мокрые, что страшно было пошевельнуться. Мама сказала, что ребята простудятся, что нельзя даже развести костёр и просушиться.

А дождь всё шумел по веткам и на реке, а мы стояли и не шевелились. Но тут вдруг около моих ног зашелестела трава. Я немного испугался и подумал, что это змея. Потом я вспомнил, что на Печоре у нас змеи не водятся, и стал смотреть на это место,

И вдруг прямо на меня из травы тихо вышла куница. Она была какая-то мокрая вся и рыжая.

— Папа, смотри. Куница! — сказал я шёпотом.

И тут все сразу же увидели её тоже. И Нинка закричала и бросилась её ловить. А за ней и другие бросились. Сами не знали, зачем. А папа крикнул, чтобы не пугали куницу. Нельзя ловить куницу в заповеднике.

Куница метнулась сначала в одну сторону, потом в другую, а потом — прямо мимо меня и в траву. Да так близко, что мне показалось, что я дотронулся до неё. Может, и не дотронулся, но мне так показалось.

И куница улизнула в траву, а потом дальше, под деревья и кусты. Только мы её и видели.

Ну и шустрая куница!

Только теперь все опомнились и стали громко говорить об этой кунице. О том, какие у неё большие уши и какие блестящие глаза. Мама почему-то стала удивляться, какой у неё некрасивый мех. И цвет ей не понравился. Папа снова стал смеяться и сказал маме, что ей так уж хочется куницу на воротник, что она готова прямо руками её поймать. И тут мы стали спорить, хорошая куница эта или нет, а мама сказала, что неплохо бы зимой папе поймать для неё куницу. Не только на воротник, но и на шапку.

Пока мы спорили и обсуждали это происшествие, дождь кончился, и мы потянулись к лодке.

 

МЫ СОХНЕМ У КОСТРА

А что творилось в лодке! В неё набежало столько воды, что даже подмочило наши вещи. Все их надо было сушить. Папа хоть и подложил под них досочки, но всё равно они подмокли. Главное, червяки расползлись из баночки по всему днищу. Я это увидел, когда стал вычерпывать воду из лодки. Пришлось каждого червяка сажать в баночку по отдельности.

— Какие же все мы мокрые, — сказала мама. — Как мы дальше такие поедем?

— Ничего, — сказал папа, — сейчас костёр раскочегарим.

А Анжела сказала, что никакого костра не получится, потому что всё вокруг насквозь мокрое. Все дрова. Они не загорятся. А я ничего не сказал, потому что знаю, что папа может развести костер в любую погоду. Хоть в дождь, хоть в самый-самый мороз.

Появилось солнце и стало припекать. А трава и все деревья всё равно были мокрые. С деревьев падали капли и громко стукали по листьям. Будто град. И листья от этого шевелились, когда на них попадали капли. Ветра не было, а листья шевелились словно живые.

Папа свалил топором большую засохшую иву и нарубил из неё круглые полешки. Потом он несколько полешков расколол вдоль и сказал Анжеле:

— Ну-ка, посмотри. Видишь, в середине всё сухое. Сейчас будет огонь.

Он все эти мелкие полешки сложил на земле рядышком, а потом поперёк них другие, а потом снова поперёк, и ещё раз так же.

— Артём, — сказал он, — принеси-ка немного бензина из бачка. Налей его в ковшик.

— Да, — сказала Анжела, — от бензина-то, что хочешь, загорится. Вот если без бензина.

Тогда папа сказал, что можно и без бензина. Он пошёл к ёлкам и наломал там мелких-мелких сухих веточек. Он ломал их около самого ствола у ёлки. Папа сказал, что даже в самый сильный дождь там всегда можно найти сухие веточки. А ещё лучше, если такие веточки наломать у кедра. Они самые смолистые и быстро загораются.

Папа положил свои веточки на берегу и поджёг их одной спичкой. Они сразу же загорелись. Потом он на них стал ставить мелкие сухие щепки, как будто строил шалашик. И всë больше и больше. И огонь становился всё сильнее и сильнее. А папа только добавлял дров и клал уже большие полешки.

Скоро запылал большой огонь, и мы стали сушиться. От одежды пошёл пар. Было очень тепло, потому что с одной стороны грело солнце, а с другой костёр.

Папа сказал маме, чтобы она повернулась спиной к костру, чтобы высохло там, где самое мокрое место. Она ведь в воду села. Она повернулась, и сразу у неё от штанов повалил пар, а потом она схватилась за это место и говорит:

— Я, кажется, загорелась. Очень горячо!

— Ничего, — сказал папа. — Ничего не загорелась. Просто немножко сварилась.

И мы опять посмеялись. И мама смеялась вместе с нами.

Костёр был сильный. Мы и сами высохли и пересушили все наши вещи.

 

ПО ПЕРЕКАТАМ

Печора стала совсем мелкая. Папа вёл теперь лодку точно по фарватеру. По тому месту, по которому только и можно было проехать. Иногда лодка шла так близко к берегу, что можно было дотянуться до травы рукой. А то вдруг папа поворачивал прямо к другому берегу поперёк реки. Мама даже сказала ему, что это он всё время виляет по реке из стороны в сторону, вместо того, чтобы прямо ехать. Папа только засмеялся и крикнул:

— Умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт!

Вот и мы тоже обходили все мелкие места, и лодка даже не цепляла винтом за камни. И не надо было вставлять шпонки.

Но в одном месте нам всё-таки пришлось вылезти из лодки и идти по берегу. Меня, правда, папа оставил в лодке, чтобы я ему помогал поддерживать её шестом. А тяжело-то как было!

Мы с папой одновременно толкали лодку вверх, на перекат. Вода неслась нам навстречу. Течение было сильное, и мы почти совсем не продвигались вперёд. Да мне ещё надо было следить и править шестом, чтобы нос лодки не снесло течением в сторону.

Мама и девчонки уже пришли на то место, где мы их должны были забрать, а мы даже не поднялись и на середину переката.

Тогда папа перестал толкаться шестом, и лодку снесло на глубокое место снова. Потом он завëл мотор и крикнул мне, чтобы я как можно дальше высунулся за нос лодки. Прямо перевесился вперёд. Я так и сделал да ещё кое-какие вещи перетащил в самый нос, чтобы корма задралась, а мотор поднялся повыше. И вот папа потихоньку заехал на это мелкое место и стал подниматься на малых оборотах через него. Я прямо висел на носу у лодки. Я даже руку вперёд вытянул, чтобы папе было легче. На самом мелком месте он вылез из лодки, крикнул мне, чтобы я работал шестом, а сам стал толкать её руками. Мотор он не выключил, и тот ревел самым страшным образом. Винт был почти наверху, и за кормой летела вода с песком и даже камни. Потом сразу стало глубже, и мы подъехали к маме и девчонкам.

— Какой Артём молодец, — сказала мама. — Папин помощник!

А Нинка с Анжелой ничего не сказали. Теперь не будут смеяться, что я слабый.

 

ПРО СЁМГУ

Мы плыли вдоль самого берега. Черёмуховые ветки наклонились прямо над лодкой. На них висели ягоды кисточками. Уже большие, но еще зелёные и твёрдые. Берег около самой воды зарос травой, и там торчали камни. На них рос мох.

Течение сильно тормозило ход лодки, хотя мотор работал на полных оборотах.

Протока становилась всë уже и уже, и папа постепенно сбавлял ход.

С левой стороны вставали из леса скалы. На берегу попадалось всё больше огромных камней. Они были белые, а на них трава и мох. Справа берег был отлогим. Там за островом была другая, широкая протока. Совсем как у нашего Необитаемого острова. Папа вёл лодку по узкой. Теперь я понял, что в узких протоках воды всегда больше. По ним легче лодку провести.

В самом верхнем конце протоки папа совсем сбавил ход, и лодка еле-еле ползла по ручью шириной чуть больше лодки. Подводные камни подступили к самому днищу. Я всё боялся, что мотор вот-вот зацепится за них. Папа даже почти вперёд не смотрел. Он смотрел вниз, под корму, чтобы не зацепить винтом за камни. Мне он сказал отпихивать нос лодки от берегов и держать его посерёдке.

За лодкой шёл большой вал воды и заливал прибрежную траву.

Под самой скалой, когда нос лодки прошёл последние камни и стал выползать на мелкий песок, папа резко прибавил газ. Лодка рванулась вперёд, а я от неожиданности сел на дно. Под ним зашуршал песок, и я подумал, что вот сейчас мы застрянем. А папа тут же сбавил газ. Вал воды сразу догнал лодку, приподнял корму и вытолкнул нас на глубокую яму. Папа заглушил мотор, и мы тихо поплыли по спокойной воде.

Сильно припекало солнце. Вода была гладкая. Казалось, что в этом месте совсем нет течения. Вода журчала вдоль бортов. Я опустил руку в воду, и она мягко стала обтекать пальцы.

Все сидели тихо. Это место было таким красивым, что и говорить не хотелось. Хотелось только смотреть по сторонам. На тёмный лес впереди, который вплотную стоял к воде. Он против солнца казался почти чёрным, будто там была ночь. Позади нас другой стеной стояла скала высотой с дом пятиэтажный. Наверху росли сосны, как щётка. Внизу, около самой воды в небольших пещерках пулькала волна от нашей лодки. Метра на два над водой скала была как будто кем-то зализана. Папа сказал, что это высокая весенняя вода так вычистила скалу. Она каждый год её моет и не даёт расти там никакой травке и кустикам.

Так мы сидели, смотрели по сторонам. Я повернулся и загремел якорем по днищу. И тут рядом с лодкой вода вдруг словно взорвалась.

В воздух вылетела огромная рыба! Она сразу же упала, но мы её успели рассмотреть! Она была вся серебряная будто. Она выскочила из воды прямо против солнца, и брызги сверкали так сильно, как будто это было какое-то волшебство!

— Сёмга! — крикнул папа.

Рыба снова поднялась над водой в туче брызг. Мне показалось, что она медленно взлетает к небу и сейчас вот-вот превратится в птицу и скроется из глаз. Но она тут же рухнула опять в воду, и брызги снова засверкали, и по всему плёсу пошли волны. Они добежали до скалы и стали там булькать.

Мне захотелось снова увидеть эту сёмгу, и я стал стучать по борту веслом. А она больше не выскакивала. Я стучал несколько раз, но только эхо отзывалось от каменной стены и от леса.

Папа сказал, что сёмга часто выскакивает на таких ямах от неожиданного стука. Иногда и просто так вылетает и падает обратно. Это она сбивает с себя мелких паразитов. Они называются водяные клопы и, наверное, кусают и мучают сёмгу.

 

КАК Я ПОТЕРЯЛ ШЕСТ

Потом мы ещë много раз проходили мелкие перекаты, толкали лодку шестами. А мама и девчонки два раза вылезали из лодки и продирались по берегу, по кустам.

— Последний поворот! — крикнул, наконец, папа, и мы увидели домики на высоком берегу, на скалах. Это и был кордон Шижим.

— Артём, бери опять шест, — сказал папа. — Здесь перекат очень длинный.

Вода мчалась по этому перекату быстро, и было видно всё дно впереди и по бокам. Папа очень медленно поднимался по этой мелкоте на моторе. Он, наверное, не хотел браться за шест сам. Он решил, что мы и так сумеем подняться. Но в это время винт ударил по камню, шпонка оборвалась, мотор завыл. Папа его сразу же заглушил и схватился за шест. Лодку стало разворачивать носом влево. Я изо всей силы упëрся своим шестом в дно, чтобы удержать лодку носом точно против течения. Но она сразу же навалилась на шест. Я его выпустил, чтобы из лодки не выпасть, и он уплыл от нас. Но папа его догнал, а я его вытащил.

 

МЫ ПРИЕХАЛИ

Но всё-таки мы одолели этот перекат и подъехали к кордону Шижим. А он стоит на скале. Всего несколько домиков.

На берегу уже стояли лесник Поликарп Григорьевич и его жена Анисья Диевна. И их сын Гришка. Он уже большой и в этом году окончил нашу школу. Десять классов.

У Поликарпа Григорьевича большая-большая борода. Кудрявая. Они у нас бывали раньше в гостях, когда приезжали с верховьев в наш посёлок, и я их знал.

Мы причалили к берегу, повылезали и стали здороваться. А мама с Анисьей Диевной даже обнимались. Потом тëтя Анисья закричала, будто запела:

— Давайте-ка в баню. Да побыстрее. Вешши потом повытаскаете. Баня-то жаркá как жаркá!

Как чудно говорит тëтя Анисья. Совсем не так как мы. Слова какие-то особенные у неё. А Поликарп Григорьевич так не говорит. Тëтя Анисья Анжелу стала сразу называть Жанкой. Жанка да Жанка, и всё тут. Мы не стали её поправлять. А меня она назвала почему-то Тимкой.

Потом она увидела наших окуней и снова закричала:

— Окуня-то каки большушшие! Уху сварим, знатна уха-то будет! Где это вы наловили? Тимка, наверно, надëргал?

— У Белого Моха ловили, — сказал папа. — Все ловили.

Потом я с папой пошёл в баню. Там совсем не так, как у нас в посёлке.

Эта баня маленькая, низенькая. Сначала как будто маленькие сени. Это, сказал папа, предбанник. Там мы разделись на лавках. А они сделаны из очень толстых и широких досок. Из плах.

Потом дверь в саму баню. Она очень низенькая, чтобы поменьше жару выходило. Папа прямо весь согнулся, когда входил в баню. И я тоже нагнулся.

Ну и жарища там была!

Слева куча камней. Они все в копоти. И вообще всё внутри было закопчено, и пахло дымом. И были корыта с водой, тазы и баки. А один, большой котёл, прямо в этих камнях, с горячей.

Потом папа набрал в ковшик горячей воды и плеснул на камни. Там ухнуло, зашипело, и сразу стала такая жара, что я сел на пол. А он тоже был горячий.

Тут папа схватил веник и полез на полок. Он как широкая-широкая полка и ближе к потолку. И папа стал париться. Он охал, ухал и хлестал себя веником изо всей силы. Потом он лёг на спину, задрал ноги и стал бить веником. И опять ухал и стонал. Он всегда так парится.

Потом он побежал в Печору и окунулся. А дома зимой, когда он в бане парится, всегда в снег падает и натирает себя всего.

Я тоже попарился, только не очень сильно. Только чтобы согреться. И всё равно кожа у меня как будто слезла.

Потом мы вытащили вещи и поставили полога в пустом доме прямо на полу. Тëтя Анисья дала нам две здоровенные перины. Мы хорошо устроились.

И уже когда стало темнеть, мы пошли ужинать в тëте Анисье в дом. Мы ели жареных и солёных хариусов и пили молоко, а папа и Поликарп Григорьевич пили вино. И я так устал, что чуть за столом не уснул. Тогда мама отвела меня и девчонок в наш пустой дом, и мы залезли на перины. Девчонки в свой полог, а я в наш с папой. Я сразу же уснул и не слышал, как пришёл папа и улёгся рядом со мной.

До самого утра я так ни разу и не проснулся.

 

Продолжение:  http://cult-and-art.net/prose/150071-den_tretij

культура искусство литература проза проза Путешествие по Печоре
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА