Опубликовано: 27 марта 2013 13:21

Каченджанги не видать мне во век

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                              

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что вернулись с тропы.

         Но с террасы гостиницы в Пеллинге, который смотрит прямо на   горную гряду, Канченджанга, действительно прекрасна , как корона, с её пятью пиками. На неё даже лучше смотреть с дальнего расстояния, утешаю я себя. Вдоволь налюбовавшись Каченджангой с чёрным и белым Кабру, её пиками ,утопающими в облаках и лесах, которые смотрели на меня, как с картинки на моём компьютере в Москве, я отправилась в очередной монастырь Сангхак Чоелинг в трёх километрах от Пеллинга. Дорога похожа на китайскую стену, которая окаемлена зубцами и резко взбирается на гору, на верхушке которой стоит маленький монастырь, принадлежащий школе Нингмапа , построенный в 1642г. ламой Чемпо, который и венчал на трон первого короля Сиккима. На резких виражах дороги я усаживалась на один из зубцов и наслаждалась остатками Канченджанги, которая потихоньку укутывалась облаками, как капризная, вечно мёрзнувшая дама, мехами. Монастырь мне открыл трогательный восьмилетний монашек с обритой наголово головкой, болтавшейся на длинной, тонкой шейке, как облетевший одуванчик. Стены монастыря  с болотно-зелёными фресками будд и бодхисатв потихоньку шелушились и облупливались ,как обгоревшая на солнце кожа, так что их головы и ноги опадали на пол, как лепестки отцвевших рододендронов. Одна из фигур  Саманта Бадхра отличалась от других тем, что распласталась на стене невообразимым зигзагом ,на котором верхом пристроилась страстная белокожая женщина, тянувшая в истоме лицо с длиным, высунутым, пламенеющим языком к страшной маске этого бога, посиневшего от переполнивших его страстей , приведших к озарению, которое выходило у него из головы в виде разноцветных, переплетенных, как крендель, лент, и устремлялось в вечность. Это была центральная фигура второго этажа монастыря, принадлежащего к одной из тантрических школ буддизма, практиковавших этот, возможно, один из самых приятных и для некоторых легко достижимый путь к нирване через плотские утехи.

  Я отправилась бродить босиком вокруг монастыря, оставив на траве

ботинки , которые тут же принялась меланхолично жевать пасущаяся на фоне сгрудившихся  в кучку от удивления ступ и  разноцветных знамён с молитвами коротконогая белая лошадь. Обслюнявив ботинки, лошадь бросилась трусить за мной ,как собака, храпя в спину и останавливаясь порой, чтобы с шумом втягивая воздух, пощипать траву. Я спаслась от неё на огромном камне, который навис прямо над пропастью, уходящей вниз больше, чем на 2500 м, отчего у меня поначалу стали дрожать ноги и кружиться голова, но потом, осмелев, я разлеглась на горячих камнях и стала следить за парящими в небе ястребами, маленькими кроваво-красными  с чёрными хвостиками и головками, нарядными птичками и бархатными, величиной с ласточку , бабочками с длинным, как у фрейлин , шлейфом-хвостом,который волочился за ними, порой занося их в сторону. Рядом был камень с белым чортеном, нагромаждением священных камней, который, как взлётная полоса почти совсем оторвался от земли и , крепясь бог знает на чём, парил в воздухе. На нем сидел, прслонившись спиной к чортену, пожилой монах. Я подумала, что он выбрал идеальное место для медитаций, но приглядевшись, увидела, что он держит в руках маленькую женскую пудреницу и ,глядя в зеркало, выдёргивает волосок за волоском из подбородка. Совершив туалет в самом подходящем для этого месте, монах важно удалился, а я решила испытать себя, посидев у чортена. Смелости сесть, как монах, свесив ноги над бездной, у меня не хватило, поэтому я присоседилась сбоку, прижавшись к чортену всем телом, как малое дитя к отцу, потихоньку открывая глаза и привыкая к высоте. Белую лошадь тянуло ко мне, как магнитом. Я чувствовала её дыхание за своей спиной и надеялась, что ей не придёт на ум лягаться. Позже к нам присоединился наш знакомый бритоголовый монашек, который, вызвав  у меня замирание  в сердце , залихватски прошёлся по самому краю камня и уселся рядом со мной, свесив ноги и лихо плюнув в пропасть. Я схватила его за руку, не зная, за кого больше боюсь, и так мы молча сидели, глядя на облака и горы, на синеющие  в дымке дали, пока белая лошадь, не отходя от нас ни на шаг, не выкосила  весь соседний участок травы.

     А вечером Пеллинг то покрывался одеялом из облаков, как-будто ему становилось холодно, то сбрасывал его с себя ногой, как разметавшийся в кровати ребёнок, тогда дождь пускался идти на нижних улицах, усердно их поливая, как из лейки, в то время как  верхний Пеллинг наслаждался сиянием звёзд. Облака гуляли в полном смысле этого слова, то доставая до колен и иногда до пояса, а то неожиданно , как отлив,отходя в самый низ и открывая склоны напротив, усыпанные ,как гирляндами рождественская ёлка, огнями мелких деревушек, сбегавших по отрогам к реке. По всему было видно ,что Канченджанга может опять закапризничать на своих высотах и скрыться утром в густой пелене, как вставшая не в духе поздно утром , уставшая от публики престарелая актриса, которой хочется  побродить по небу неприбранной - в халате и с маской на лице. Я ещё понаблюдала за телодвижениями облаков, подмигиванием огней со стороны Юксома, послушала, как веселятcя индийцы на соседней крыше, и пошла в свои 9 часов спать без всякой надежды лицезреть Канченджангу на рассвете. Так оно и получилось- я вставала в 4 утра, когда облака набились на террасу, как индийцы в переполненный автобус, где они устраивались даже на крыше, и в 5 часов, когда всё ещё не было видно ни зги на расстоянии одного метра, и последний раз в шесть , когда лучи солнца стали разбавлять туман, как молоко, разбавляет кофе. Тогда я тоже махнула рукой на Канченджангу, хотя у меня ещё щемило сердце от её равнодушия. Я, как безответно влюблённый ,устала от бесплодных усилий увидеть её и теперь мне стало всё равно, покажется ли она мне в Даджилинге. Она уже не сможет поразить меня ничем, потому что хорошо всё то, что приходит само по себе, неожиданно открывается там, где этого не ждёшь. Я слишком много о ней знала и видела её во всех видах   на картинах Рериха, так что у неё самой могли затаиться подозрения, что она может разочаровать меня вживую, как возлюбленная по переписке, которая спустя годы едет на свидание с возлюбленным. Так случается всегда, когда слишком много навыдумываешь и перестаёшь придавать значение всему тому , что происходит рядом,  что само по себе и есть биение  жизни , и что куда значительнее и грандиознее, чем сама Канченджанга, хоть на рассвете при пробуждении, хоть на закате при отходе ко сну. Бог с тобой, Каченджанга!

         Когда солнце так и не смогло выкарабкаться из густых облаков, которые всё густели и темнели, пока не стали намокать и протекать дождём, меня впихнули в джип , идущий из Пеллинга в Юксом, который был доверху забит бэкпекерами вперемешку с сиккимцами, рюкзаками, мешками с цементом и корзиной с цыплятами. Для того, чтобы меня втиснуть четвертой  на сиденье , тощего и бледного, как зимний зелёный лук, вырощенный на подоконнике , англичанина забросили назад к мешкам с цементом и цыплятам. Трое девушек-бэкпекерш без жалоб  сжались, освободив мне крошечное пространство у окна, в которое я кое-как втиснулась ,напирая на дверь и молясь о том, чтобы не выпасть в пропасть на одном из многочисленных крутых поворотов. Девчонки смеялись, что нас набили в джип, как цыплят в плетёную корзинку. Но оказалось, что и это ещё не предел , потому что на перекрёстке в Пеллинге на первое сиденье к шофёру, где уже сидел флегматичный француз, невозмутимо перебирающий чётки и привалившийся к нему, как в последнем издыхании, древний старик в цветастой непальской шапочке топи, подсел ещё один старик помоложе. Сперва мы подумали, что он сел на место шофёра, чтобы дать разъехаться двум машинам на узкой улице, а потом уйдёт . Но когда гогочущий во всё горло шофёр, вылитый клон Ивана Урганта, упёрся в старика руками, как в вагонетку и сдвинул всю кампанию к окну, чтобы освободить себе клочок места, мы все дружно завопили: «Н-е-е-т!!». И разразились гомерическим хохотом, который с перерывами продолжался всю дорогу и наводил меня на мысль, что это не к добру. Невозможно было себе представить, как шофёр-Ургант   в такой тесноте ухитрялся поворачивать руль, нажимать педали и переключать скорость, потому что с одинаковым успехом он мог просто болтаться за окном и оттуда вести машину. Но тем не менее мы мчались сквозь тропический ливень по крутой дороге, подпрыгивая , сотрясаясь и хохоча, пока не раздались вопли сзади, джип резко затормозил и мы, кто мог повернуться , воззрились друг на друга: « Что ещё?!». Оказалось ,что на ухабе на дорогу выскочила плетёная корзина с насмерть перепуганными цыплятами, которые не только уцелели,но и успели разбежаться по кустам, куда мы , оставив древнего старика почивать в блаженстве на опустевшем  переднем сиденье, пустились  отлавливать их. Заточив цыплят в их узилище и водрузив его под бок вялому англичанину, мы вновь отправились в путь, но ровно до того места , где стоял указатель 10 км. до священного озера Хечеопалри, где выяснилось, всей команде бэкпекеров нужно именно сюда, а не в Юксом.  Они изумлённо уставились на шофёра, требуя от него объяснений, но потом смирились со случившейся с ними реальностью, перед лицом которой , похоже, Сикким любил  иногда ставить  не только  таких,как я, и принялись обсуждать, как им быть дальше. Шофёр и старики, надеясь освободить себе побольше места, настойчиво уговаривали бэкпекеров идти пешком до самого озера Хечеопалри, и те нехотя выбрались под дождь и отправились  по мокрой , скрытой кустами дороге, оживлённо обсуждая от скольких пьявок им придётся отбиваться  в пути.  Облегчённый джип с оставшейся с нами канадкой, не желавшей мокнуть под дождём, радостно подпрыгнул и рванул вперёд, но ровно до того момента, когда впереди завозились старики и присоединившийся к ним «Ургант», который забыл про руль. Джип опять остановился, канадка возопила: « Ну, что опять ?!  Ничего не понимаю, чем они там занимаются? Когда же закончатся эти вечные приключения?».

     Меня несколько удивила её реакция , потому что из слов этой женской троицы я поняла, что они по одиночке только и делают, что шатаются по свету в поисках приключений, изрядно поднабравшись в разных странах местных  слов и премудростей . Так они веселились всю дорогу , припоминая свой словарный запас на разных языках, включая русский – «давай! давай!»,пока не дошли до непали, на который отозвался более молодой старик . Тут выяснилось, что дальше двух-трёх слов они не понимают и  старик, надеявшийся скоротать время беседой, разочарованно подставил плечо вновь свалившемуся на него более старому соседу. Стало понятно и то, как они договаривались на непали попасть на озеро Хечеопалри, вконец запутав шофёра  юксомского джипа. Канадка успела расспросить, кто я и зачем в Сиккиме,  и узнав, что моему сыну тридцать лет, охнула : «Какой старый уже!».Потом вынула из рюкзака спицы и принялась в  большой задумчивости вязать шерстяные кружева, которые,как оказалось позже, она вяжет долгие годы и в Калининграде, где волонтёрствовала и набралась русских ругательств, и в Камбодже, и в Таиланде, и на Шри Ланке, и в Варанаси, и на Гоа с Кералой,  и в Даджилинге, и теперь вот в Сиккиме. Потом она , видимо, вспомнила и свою маму, потому что горестно воскликнула: « Но в этом году и мне стукнет тридцать!»- и поникла головой. Я почувствовала себя виноватой,  словно это я заставила её проскитаться в беспамятстве  по миру до 30 лет. Канадка ввязывала в каждую петлю свои надежды, самой простой из которых было добраться до Юксома, встретить одного из знакомых бэкпекеров, попасть в сухое место, выпить чашку горячего чая  и увидеть ,наконец , завтра солнце. А я высчитала, что к 30 годам у меня было двое детей , когда я ездила с ними и мужем по Мадагаскару. И мне тогда было не до петель и не до надежд, потому что всё вывязывалось так быстро, что я не успевала ни понадеяться, ни вздохнуть.

    В Юксоме на чоук-базаре, куда прибывали джипы со всех концов Сиккима , коротала время за пивом в старой беседке череда бэкпекеров всех видов и возрастов. Они были очень разные-молодые и не очень, иногда почти старые, то в широкополых ковбойских шляпах , то обритые налысо,то все увешанные феничками, то аскетически минималистичные - в выцвевших футболках, давно потерявших форму штанах, в сандалях на босу ногу и с отсутствующим взглядом, пожалуй, последние являли собой весь бэкпекерский вид, который разнообразился остальными. Мне они представлялись в виде химических формул, где атомы непроизвольно сцепливаются по –два,по -три и больше, образуя на время фигуру, потом распадаются, чтобы опять притянуться  уже в другом сочетании и в другом месте. Все они вроде бы разные, но вместе образуют одно целое в котором сохраняют своё существо, свою индивидуальность и независимость, которые, как им кажется, определяют их передвижения и сочетания друг с другом. Они вроде бы одним миром мазаны, но каждый сам по себе и в любую минуту може сняться, нарушив общую фигуру, на время оставшись в одиночестве для того, чтобы дальше притянуться к другой молекуле-конфигурации, засевшей, скажем  в ресторане «Борис» на улице « 32-х бабочек» в Катманду или в старой беседке на чоук-базаре в Юксоме.  Для меня является загадкой , что чувствуют и думают атомы, странствуя и соединяясь в молекулы, также как и непонятны  внутренние мотивы передвижений бэкпекеров, разве что допустить, что те и другие  пускаются в путешествия, руководствуясь не вполне осознанным наитием, которое придаёт им особое очарование и обособленность от остального мира, делает их вещью в себе. На чоук-базаре в Юксоме я временами встречала формулу H2O из двух мускулистых, бритых наголо молодых людей в выленявших до неопределённого цвета, который собственно уже сам по себе стал цветом, майках и простоволосую, босоногую девушку в балахонистых одеждах  с лицом того же линялого цвета, что и майки , лениво потягивающих пиво в полном молчании. На другой день один из атомов, скажем Н ,оставался в Юксоме, притянутый уже к другой формуле С6Н6 , которая  красивым шестигранником с тремя двойными связями расселась за круглым столом в беседке , где С оживлённо делился былыми впечатлениями с Н, а остальные вытянув ноги под столом ,краем уха прислушивались к ним, строя собственные планы на завтра, когда шестигранник дробился и превращался в квадрат или треугольник, а иногда и просто в прямую линию. Так тощего, бесплотного англичанина за один день  я встретила в трёх комбинациях- с говорливым , шумным индийцем по дороге к местным развалинам, позже в монастыре Пемаянгтсе школы Нингма , где он уже в компании толстого любителя тибетских танок поднимал жёлтое  шёлковое покрывало, скрывавшее от нескромных взоров особо чувственные сцены тантрических действ, и третий –в большой компании в джипе, по ошибке следующем в Юксом.

    Проходя мимо таких сборищ я чувствовала, что у меня другая валентность, которая не позволит мне заместить ни один из атомов ни в одной из молекул в данной фигуре, которая меня в свою очередь в упор не замечала, как и прочих с иной ,как у меня, валентностью. Это вещество,эта общность, эта каста бэкпекеров с ёё многочисленными передвижениям по миру и участием во множестве конфигураций теряла свои исконные свойства, соединявшие её с прежней средой . Она легко, как пищевая добавка,специя,входила в новую среду, страну, не меняя общего вкуса местного национального блюда, но как душистый перец-горошек, придавала ему оттенок  и порой, попадаясь на зуб, вызывала лёгкое раздражение и желание побыстрее его выплюнуть. Так местные жители привычно не обращали на них внимания, давно к ним привыкнув  и извлекая из их присутствия кое-какую пользу, пусть и не такую большую, как от обычных туристов, но зато более постоянную. Они стали неотъемлимой частью местных кухонь и местных пейзажей по всему миру, как лавровый лист в супе или стая бродячих собак.

    Такой разноцветной и разновалентной мозаикой  виделись  мне сборища бэкпекеров в Сиккиме.

 

     Но некоторые редкие элементы, которые попадались мне на пути там и сям, были несочетаемы с другими атомами ни в одной из комбинаций и одиноко и гордо носились в пространстве, не задевая и не пересекаясь с себе подобными, не нуждаясь в обмене впечатлениями и полезной информацией, в удешевлении транспортных и гостиничных расходов, деля их с другими. Так я сталкивалась нос к носу с подобным элементом, который сушил свои серые носки на соседнем балконе, то в корридоре гостиницы, где он жил напротив меня, то в монастыре, где он внимал молитвам внутри храма, а я снаружи, сидя на камнях в окружении местных бродячих собак, то в тёмной столовой, где при свечах мы молча и сосредоточенно поглощали свой ужин,- и каждый раз по его лицу пробегала мимолётная судорога узнавания, сменяясь таким же лёгким недовольством от того, что я опять попалась ему под ноги, которые быстро уносили его прочь от меня. А я чувствовала себя надоедливой мухой, которая мешает его гордому одиночеству и досадно напоминает ему, что в этом мире он не один , как-будто я нахально откусила кусочек его наслаждений молитвами и уселась на виду ,злорадно потирая свои мушачьи лапки.

   Я так глубоко погрузилась в свои ощущения, связанные с бэкпекерами, что голос одной из них доносился до меня, как из глубины колодца: « Когда же  наконец закончатся эти вечные приключения?!»

Шофёр на это стыдливо опустил глаза, а более молодой старик доверительно объяснил нам : «  Проблема с мочой !». « С чем-чем?»,- не расслышала канадка. Я посоветовала ей принюхаться и она, поводя носом, переспросила меня : « Он, что, помочился прямо в машине?!»-

-«Похоже на то...»,- подтвердила я, провожая глазами несчастного старика, который не успел доехать до своего дома буквально несколько минут и теперь был осторожно извлечён из машины вместе с его мешками с цементом. Он нетвёрдо стоял на кривых  ногах в  изрядно подмоченных серых галифе, из которых торчала длинная кишка, на которой болталась бутылка с мутной, жёлтой жидкостью. Пока сиденье вычищалось и сушилось, канадка , не находившая себе места из-за рюкзака, который мок на крыше джипа, уговорила шофёра переместить его внутрь, так что к несказанному удивлению молодого старика, надеявшегося после всех его хлопот и забот , что мы скоро тронемся с места, шофёр опять куда-то исчез и затеялось нечто странное. В этот раз пришёл его черёд дивиться , и он осведомился у меня:          « Что опять произошло?». И обрадовавшись завязавшемуся так кстати разговору , пустился расспрашивать, кто я такая и откуда, с чем мы наконец и добрались до Юксома,где монахи продолжали твердить свои молитвы будто с того самого места, на котором я их покинула и отправилась в Пеллинг. Только в этот раз молитвы перемежались звуками дождя и чудесной музыкой с мантрами, которая разносилась по горам и наводила на мысль о том, что я наконец  счастливо вернулась к себе домой и уже видела всё это в одном из своих самых добрых снов.

 

 

 

 

 

 

 

 

       « Канченджанга, которой не видать мне теперь вовек.»

               Посвящение светлой стороне Ленусика С.

 

                                                                  « И ледники, как яблони и сливы,

                                                                    Цветут в твоих заснеженных садах,

                                                                    И мы не слышим в шумных городах,

                                                                    Как синь ночей тиха и молчалива».

                                                                         Н.К.Рерих

 

                       

                                                                                       

                                                                  

 

            Ну, вот и дождалась, меня остановили в моих бегах ... Это Каченджанга –гора-женщина, которая убивает всех женщин, которые пытаются приблизиться к ней....Это гора пяти сокровищ мира- пяти вершин, каждая из которых  кроме одной превышает 8 тысяч метров. И как-бы это ни было трудно, лучше покорно последовать этому прямому указанию, чем на ходу навсегда вылететь из седла...

    Сегодня утром проводила Тёму и Ярославу в трекинг к Канченджанге, которую так долго мечтала увидеть, а сама осталась ждать их 8 дней в Юксоме, крошечной деревушке, состоящей из одной улицы и одного королевского трона. Трон Норбуганг принадлежит  первому венчанному на правление  ещё в 1641 г. королю Сиккима .

                        «Моей души туманная долина была погружена в печальный сон...».,- самым решительным образом меня заточило здесь в уединение, в ретрит ни что иное, как моё собственное сердце. Уже в столице Сиккима Гангтоке, который вечно  покрыт туманами, как 90-летний старец сединами, куда мы приехали поздно вечером после длинного, как здешний серпантин, дня, состоящего из полёта из Москвы, потом нудного ночного ожидания рейса в Багдогру в Делийском аэропорту, я вместо желанного расслабления и отдыха ощутила, как кто-то копошится во мне сперва мягко, а потом всё решительнее сжимая моё сердце, переворачивая во мне, как мешки  с мукой и орехами в лавке, непонятные мне органы, перекатываясь из одного бока в другой, то добираясь до самого горла, пощипывая и покусывая его, то внезапно рухнув ,как на батут, на солнечное сплетение и попрыгав там вдоволь,  проваливался в самые кончики пальцев ног, крутя и сводя их до оцепенения. Справиться с этим я сама не могла и просто отстранилась, наблюдая эти странные игры во мне со стороны с предельным равнодушием, дабы не впасть в панику. К утру всё стихло, как морской шторм, оставив во мне  грязную пену, щепки и обломки, которые дали знать о себе дрожью в коленях, головокружением и полным отсутствием выжатого за ночь , как лимон, сердца. И я опять дала понять моему нутру, что игнорирую его, уселась со всеми в  тесный, набитый палатками , котлами, матрасами и прочей утварью джип и потряслась по разбитым, извилистым как штопор, дорогам из Гангтока минуя Рабонгла и монастырь Ташидинг, в Юксом. Нас так трясло и заносило на крутых поворотах над глубокими ущельями с ревущими на дне потоками и реками, мочило дождиком из задевавших крышу машины облаков и больших, маленьких водопадов, что моё нутро сжалось и забилось  куда-то в мой самый дальний угол, откуда , как затаившаяся змея, выползло наружу уже только ночью и стало давить и грызть меня, как тяжёлый юксомский туман так беспощадно, что я не только не смыкала глаз, но и медленно и верно наполнялась смутной тревогой, переходящей в безысходность.

    Поначалу я надеялась, что если опять не замечать этой странной возни вокруг моего всё ещё отсутствующего сердца и заснуть, то всё это уползёт в свой закуток. Но вместо этого я не могла уже не только спать,но и лежать, то постоянно вскакивая, то бесплодно снуя по тёмной комнате, то тоскливо сидя на кровати, растирая онемевшую левую сторону груди ,одной за другой сдавая позиции на пути завтрашнего трекинга к Канченджанге. Сперва я сдала перевал  Дзонгри высотой в 4 км.  , осознав по мере растирания своего сердца , что в таком состоянии мне его не одолеть. Потом стала задумываться и о Тхсока, до которого надо было идти целый день, набирая высоту в 1000м.

   Тхсока  метался передо мной, как на веревочке- туда-сюда, туда-сюда! Чуть мне становилось легче и я отваживалась лечь  на левый бок, слегка кимаря, Тхсока и Бакхим с их цветущими белыми, красными и розовыми рододендронами на фоне снежных шапок пяти пиков Каченджанги, Кабру и Пандима, виделись мне совсем доступными. Я решила схитрить и даже не помышлять о конечной точке- перевале Гоечала высотой почти в 5 км и розовеющей с него  на восходе солнца Канченджангой, а сдать Дзонгри и оставить для себя Тхсока и Бакхим, как попытку  прокрасться к ним украдкой, тайком. Вот сделаю утром бросок в 18 км. вслед за яками, так мы назвали дзо-помесь яков и мулов, и разойдусь, приду в себя, высота меня вытащит за уши из моего омута. Но меня продолжало душить, давить, запугивать то , что засело во мне в Гангтоке, или ещё раньше в Москве, заставляя осознавать, что дело моё  совсем плохо и уже не только до Бакхима с Тхсока, а остаться бы живу здесь в Юксоме без посторонней помощи. Мысль о том, что из Бакхима с Тхсокой меня могут привезти в мешке, болтающемся на боку  толстого, чёрного яка с огромными рогами полумесяцем и короткими, как у тумбочки и неких московских женщин , ногами , будто в черных колготках и на широких  каблуках-копытах, меня окончательно отвратила от трекинга. Я поняла, что единственный выход- сидеть 8 дней в Юксоме, надеясь  на то, что моё взбунтовавшееся против меня нутро, освоится и попривыкнет, если я перестану  его игнорировать и постараюсь понять.

    После того, как утром я сообщила Тёме и Ярославе о том, что случилось со мной ночью, изрядно их напугав, все согласились со мной, что нужно сидеть в Юксоме, что тоже уже стало вызывать беспокойство. После завтрака их вещи погрузили на черных яков, которые лениво жевали розовые и белые петуньи у двери гостиницы Пематанг, вызвав у меня очередной спазм боли и тоски. Я  успела привязаться к якам, которых  уже считала родными и готова была идти за ними на край света. Наш гид Пампук, которого мы окрестили Бамбуком , чтобы не забыть его имя, сделал мне двумя руками прощальное намасте, надеясь оставить меня в гостинице, но я поплелась провожать их до начала тропы насколько хватит моих сил, не имея их на то, чтобы оторваться так сразу от Тёмы, Ярославы и яков.

    Мы шли по тропинке через зеленеющий луг, поросший тонкими розовыми лилиями, которыми торгуют в цветочных рядах в Москве, потом вдоль выстроившихся ровными рядами бамбуковых палок с длинными, прозрачными, серыми, как пепел флагами с буддистскими молитвами , полоскавшимися на ветру. Нам навстречу бежали в школу чистенькие, улыбающиеся дети всех возрастов в ярко-красных школьных формах, что делало их похожими на большие ягоды земляники  на фоне изумрудно-зеленой травы. Сияло яркое солнце, вдали, как сахарная голова , виднелся пик Кабру и длинная нитка  серебряного водопада. Тёма, яки, Ярослава и Пампук-Бамбук свернули на крутую, ступеньчатую тропу, радостно помахали мне и скрылись из виду. А я, не имея сил, уселась в круглой беседке, укрытой сухим бамбуком и стала уныло провожать всех, кто уходил сегодня по тропе к Канченджанге.

    Мерное бренчание колокольчиков на шеях проходящих мимо меня яков верно вливало  по капле в мою голову мысль о том, что мои вечные бега остановлены ровно в самый желанный и лелеемый долгими годами момент моей жизни. Колокольчики упорно долбили мне, что наметалась я по жизни ни много ни  мало на величину третьей горы мира Канченджанги, которой не видать мне теперь вовек. Пока всё  внутри меня ещё против этого восставало,  а   дух мой упорно нёсся вслед за исчезающим побрякиванием колокольчиков, всё это тут же подавлялось накатами тупой боли на сердце и на голову, которую как грецкий орех зажимало с затылка в невидимых тисках и давило до тех пор, пока не холодели руки и ноги, и всё начинало плыть и исчезать перед глазами. Мой бунт выдавливался из меня, как чеснок из стальной давилки с мелкими дырочкам , пока я пыталась сфокусировать глаза на лежащей у моих ног черной, облезлой собаке, чтобы не свалиться в беспамятстве со стола, на котором  сидела, свесив ноги и прислонившись в крайней слабости к столбу. Канченджанга явно не хотела показываться   мне такой  - суетливой, носящейся по жизни в вечной спешке, зарывшейся с головой в куче мелких делишек, которые рвали меня на части, как стая бродячих собак, пропускающей за всем этим главное в своей жизни, которое я не хотела ни видеть, ни осознавать.

   Эта красавица гора, священная для всех сиккимцев и несиккимцев Канченджанга,  не могла потерпеть от меня такого неуважения, небрежения и неподготовленности- прийти к ней в вихре моих последних гонок в Кералу,Катынь,Калиниград, Бишкек, Чечню, Ингушетию – череде поездок, когда я , просыпаясь в гостинице, не знала с какого края кровати вставать и в каком городе я в этот раз. Другие могли бы это стерпеть, но только  не женоненавистница Каченджанга, к которой и приблизиться-то в такой суете невозможно. На меня даже не взглянули, даже пальцем не пошевелили, а может быть слегка повели краем  брови, но и этого хватило, чтобы повергнуть меня наземь, обратить в прах и запереть в Юксоме, дабы я осознала всю тщету своих метаний и ничтожность своей жизни   , просыпаясь каждое утро под разноголосицу птичьего пения, где предрассветное кукареканье петухов смешивается с уханьем кукушки и голосом странной птицы, которая методично , как Куриникова  ракеткой бьет по мячу и сексуально  выдыхает из себя  на одной ноте о-о-о-х-х-х!о-о-о-о-х!, под позвякиванье мотающихся на шее яков колокольчиков, которые колотятся, как взбивалки в деревянной ступе с тестом, под весёлые крики детей, которые толкаясь и подбрасывая вверх , как футбольный мяч, всё, что попадается им на пути, включая зазевавшихся куриц, с зонтиками наперевес от вечного дождя, несутся в школу под первый звонок, который звенит , как колокольчик в пудже в соседнем буддийском храме, под хриплое утреннее сплёвывание  просыпающихся юксомов и юксомок, которые поголовно простужены в местном промозглом климате.

Все эти ощущения, как пчёлы, которые, набрав пыльцы, по очереди влетают в улей , проникают в меня через уши и оседают в моих внутренних сотах, выпотрошенных до полной пустоты вихрем моей жизни. Так оседает во мне и ежедневный вечерний дождь, который спускается в виде густого, серого тумана высоко с гор, куда ушли яки, укрывая струящийся водопад и белую голову Кабру, ласково похлопывая по лакированным листьям огромных фикусов и по опавшим головкам рододендронов, переходя в мелкую барабанную дробь по крышам домов. Дети раскрывают зонтики и уже по одиночке разбегаются по ниточкам-тропинкам по домам, где матери разжигают огонь, а отцы гонят яков и коров, громко выдыхая « Чу-у! Чу-у! Пошел!». Потом начинает мигать электричество, чтобы погаснуть уже до утра, тогда в решетчатых окошках крошечных домиков, где на грядках вместо капусты ростут орхидеи и калы, ненадолго зажигают свечи, мягкий свет которых подрагивает, как- будто в испуге, в глубине комнат, откуда несётся мирное щебетанье сгрудившейся там всей семьи. Я покорно укладываюсь спать в 8 иногда 9 часов под тихую мысль, что мне, как и этим юксомцам, больше ничего  и не надо, поскольку это и есть жизнь, которая в быстроте моего верченья не успевала  попасть ко мне.

  С середины ночи и до самого вечера следующего дня в моё окно начинали беспорядочно биться, как ночные мотыльки, гортанные молитвы монахов из соседнего монастыря, укрывшегося за огромными бамбуками, подгоняемые пронзительными звуками больших  и маленьких труб, украшенных замысловатой резьбой. Молодой монах извлекал молитвы из глубины своего существа, откуда они попадали к нему на кончик языка, где вибрировали и гудели  на самой низкой ноте, как рой огромных мохнатых шмелей, чтобы разлететься  потом по всему Юксому.  Низка  отрывистых гортанных зуков летела, как стая перелетных птиц, сбиваемая с курса тонкими , пронзительными вскриками маленьких горнов, которым вторили басами большие трубы , удары тарелок с бубенцами и разрисованный диковинными голубыми цветами барабан из кожи яка, по которому нежно ударяла тонкая, изогнутая, как лапка богомола, палочка. Бесконечные молитвы монаха ударялись о моё сердце, заставляя его вибрировать в такт молитвам, успокаивая и утешая его, умоляя и заставляя не спешить, никуда не рваться  , ничего не ждать и ни на кого не надеяться, а пустить всё идти своим чередом, как тому и положено. Сидя на ступеньках монастыря с очередной прикорнувшей у моих ног чёрной собакой, окутанная роящимися вокруг меня кустами мелких тубероз, я была готова и к тому , что именно здесь мягко и навсегда затормозит моё сердце и это уже не пугало и не печалило меня. Молитвы , которые начинались с нежных, рокочущих убаюкиваний, переходили в настойчивые, всё убыстряющиеся на более низкой ноте уговоры, то падающие до самых низких басов профундо, то взлетающие почти до визга вверх, переростая в жёсткие, хлёсткие, чеканные наставления, почти отчитывания, которые словно отшлёпывали меня, как ребёнка за проступки и заканчивались скороговоркой, подкреплящейся для убедительности хлопками в ладоши и коротким, как выстрел, ударом в барабан. Они  шли , как дождь, который,казалось, уже закончился, но вот опять набирает силу. Они готовили меня к любому концу или началу. Они говорили мне, что не это ли было моей давней мечтой-заточиться в таком месте, как Юксом  среди гор , лесов и водопадов и , наконец, продолжать писать. И о том, как трудно опознать это долго лелеемое и взрощенное внутри , когда наконец оно приходит к тебе, а ты начинаешь сопротивляться и отказываться от него, устремляясь к мифической Канченджанге, которая к тому же ненавидит тебя и грозиться убить. Молитвы призывали меня молиться за данную мне передышку перед возможными новыми путями и трудностями, для которых нужно собирать и накапливать силы, чтобы пройти их до конца, что куда сложнее, чем дойти до Дзонгри или Гоечала.

     В конце концов все эти пришедшие ко мне мысли унеслись с дымком ритуальных хвойных веток и курительных палочек, брошенных монашками в костер , и я вся превратилась в одну вибрирующую молитву  без чувств и  желаний, которая послушно следовала за губами монаха, боем барабана и трубными гласами .

                После очередной нелёгкой ночи, когда сердце застывало , а мозг окутывала пелена ужаса, с дрожащими от слабости ногами и руками я отправилась куда-то наверх в монастырь Хунгри с приставленным ко мне для верности гидом Карвалом. За завтраком во мне ещё пульсировало- идти- не идти...Но в конце концов  мои ноги сами понесли меня за Карвалом. Мы прошли 16 км. вверх-вниз по горам до крошечного монастыря   с расположенной рядом школой, смахивающей на сарай для 6 монахов-мальчиков, обвеваемой всеми ветрами на вершине горы, где внизу парили орлы и  вдалеке виднелись монастыри Ташидинг и Пемаягатсе, усевшиеся на вершинах таких же гор. Наверх я тащилась с таким чувством, что у очередного привального камня  моё сердце разорвётся пополам, но оно предпочло удалиться восвояси , перестала ощущать как его биение, так и пульс. Мало помалу осмелев, я увеличила темп и оторвалась от Карвала, который надоел мне тем, что спрашивал каждую минуту,-« Ну, как вы, м-э-м?! Сколько вам лет ? О-о-о! Не скажешь!». Я успевала вдоволь насидеться на камнях, слушая окрестные ручьи и маленькие водопады, любуясь местными розовыми орхидеями, хищно приросшими к мшистым, влажным деревьям, поедая  огромную,безвкусную землянику и отбиваясь от местных развесёлых собак, которые неожиданно подкрадывались ко мне и утыкались носами в ногу. Карвал догонял меня и притворно смеялся,-« О-О! Мэм сильнее меня! Но я всё равно буду рядом». Так мы и шли бок о бок через крошечные деревушки непали и лепча, где на полях пахали плугом на двух волах, которые застывали и пялились на нас влажными, глупыми глазами, а погоняющий их, уставший до смерти лепча из последних сил погонял их ,-«Чу-у! Чу-у!». Где красавцы петухи с перепугу ломились через кусты и с паническими криками валились нам на голову,а козы бережно прикрывали собой игрушечных черных и белых козлят, где женщины полоскались у ручейков  или  серпами рубили ветки на склонах, чтобы потом водрузить их на голову и превратиться в огромный движущийся куст. Где кардамон и имбирь ростут сами по себе при дороге, а бедные хижины прячутся в «заморских зарослях» -орхидеях всех цветов и видов ,красных и розовых махровых мальвах, царственных амарилисах, кажущихся здесь переростками, туберозах, которые цеплялись за всё ни попадя, фуксиях, вымахавших с небольшое апельсиное дерево и белых калах,  в пышных кустах которых скрывались дощатые туалеты. Где склоны гор усыпаны маленькими, трогательными  розовыми лилиями, которые « ни трудятся, ни прядут», а в траве , как капельки крови краснеет , промытая тропическими дождями земляника без вкуса и запаха. Назад вниз я уже неслась по камням, опираясь на две бамбуковые палки, которыми меня вооружил Карвал, подгоняя себя, как яка,- « Чу-у! Чу-у!». Карвал спотыкался, смеялся мне вслед и голосил,-Мэм! Возьмите передышку!». Ему хотелось не гнаться за мной, а поболтать по дороге со своим приятелем – молодым буддийским монахом и учителем маленькой школы в Хунгри, с открытым круглым лицом , застенчивой улыбкой и извечным зонтиком в руках, которые делали его похожим на доктора Айболита.

     А я неслась навстречу возвращающимся из  школы маленьким и большим детям, для которых преодолевать по 15 км. в день по горам обычное дело, их отцам, которые нагрузившись почище яков мешками с рисом и цементом , мерно  и покорно ступали по тропе ,  низко наклонив вперёд голову , обвязанную широким ремнём, на котором и крепилось всё  их неподъёмное хозяйство на спине. Увидев Карвала и монаха, они  останавливались поговорить о том, о сём, немало не обращая внимания на свой тяжелейший груз, как будто это дамская сумочка. Я мчалась вдоль бурного потока, заросшего кустами  , на которых висели ,как елочные украшения, огромные белые колокольчики, которые хлестали меня по голове и  обсыпали жёлтой пыльцой. Под конец, догнав меня у самого Пематанга, Карвал уверенно сказал: «Я готов, мэм, взять вас с собой в Дзонгри, но что скажет Лукендра!?».

   Моё тело было пустым и лёгким, ни один мускул, ни одна жилка не болели, а сердце и прочие надоевшие мне органы, как перепуганные звери, забились во мне в самые дальние норы. Не находящий себе места от волнения за меня Ким Дзонг оторопело встретил нас у порога. Мы с Карвалом бросили ему победное «Намасте!» и ворвались в гостиницу. Ощущение лёгкости, радости и покоя разлилось по моему телу, которое, кажется, так и ждало целый год, чтобы его прогнали вверх-вниз по горам и выбили из него всю скопившуюся там дурь. Внутри меня опять закопошилось сожаление, что я так и не смогла увидеть Канченджангу особенно при виде группы малайцев, которые ликуя и вопя, только что верн