Опубликовано: 31 марта 2013 00:26

Повесть "Вибрация Духа" Часть-2

Повесть Валерия Семёнова. Часть-2

При всей ее скованности, просто невозможно было не заметить ее внешней и внутренней грациозности, нет не лани, но конечно же кошки, и при всем при этом дикий, какой-то отчужденный от всего мирского взгляд. И еще эта бесконечная тоска и обреченность в глазах. О, как был понятен этот взгляд, заставивший меня ощутить необычайное единение и слияние с этими глазами и этим взглядом, и одновременно резкое, скребущее ощущение в груди, будто бы касание когтистой и мягкой лапкой - дланью этой самой кошки. И на мгновение скорчиться от боли, доставленной этими глазами и этой мягкой лапкой. Сердце мое лихорадочно забилось, как будто ожидавшее той самой бури, но и требующее мгновенных действий, какого-то поступка по отношению к этому взгляду и к этим скребущим меня изнутри коготкам. Она была худощава, немного долговяза. Темнорусые, большими кольцами волосы, спадали на плечи, узкие длинные руки, длинные красивые ноги, немаленький уточкой носик, веснушки вокруг глаз.

И все по отдельности могло бы, наверное, вызвать массу нареканий, но все вместе создавало необычайный образ той самой прекрасной дикой кошки. Видно было, что природа-матушка поработала здесь на славу, создавая неповторимый шарм, заключенный в ней.

Прозвучал звонок, каким-то непостижимым образом, она оказалась рядом. Ее звали Настя. Юрий Яковлевич представил меня всем. Она что-то спросила и я стал объяснять ей ошибки этюда. Все было как в тумане -сплошное наваждение. И вдруг я увидел ее глаза совсем рядом. Она что-то говорила, я кивал, улыбался, делал вид, что слушаю, но не слышал и не понимал ни слова. Раньше бы я непременно попытался спрятать за каким-нибудь советом просьбу о встрече, причем сделал бы это не сразу, просто не отважился бы. Наверно из-за пресловутой боязни отказа, быть отвергнутым или осмеянным и униженным, но все же сделал бы это, произнес бы, наконец, когда напряжение в сердце и в губах достигло бы апогея и в момент, когда из-за этого жуткого напряжения уже, казалось бы, ничего невозможно произнести, потому что произнося определенные звуки, сам бы не узнавал искаженных от этого напряжения букв, вылетающих из моих губ. Но все же произнес бы и этим дал бы ей тут же почувствовать мою зависимость. Это бы произошло мгновенно, на уровне подсознания. И так я мог бы ей сказать, но не сказал, видимо из боязни вспугнуть это видение, ведь эта полупрозрачная ткань, из которой она была соткана, была так нежна и воздушна, что казалось достаточно одного неловкого слова, движения, жеста и эта ткань прорвется и исчезнет. Магнетизм этого видения был так силен, что я сразу понял неординарность всего происходящего и именно из боязни мгновенно все потерять, неимоверным усилием остановил ту адскую машину, взведенную ею внутри меня мгновение назад, и не давая развиться этому чувству дальше, вдруг сбросил с себя напряжение, насколько мог это сделать, и совершенно холодным тоном поблагодарил ее за беседу, попращался с Юрием Яковлевичем и, как ни в чем ни бывало, вышел из аудитории, дав себе зарок - немедленно выбросить ее из головы. Из этого все равно ничего хорошего получиться не может. Мне уже тридцать два, ей - двадцать, третий курс театрального училища, да еще штучка, небось, та, самовлюбленная и капризная. Нет, нет и нет. Наоборот, всем своим видом выказывать свою холодность при случае или, еще лучше, полное безразличие. И мне, наконец, удалось себя убедить, тем более, что другого выхода все равно не было - через пятнадцать минут начиналась репетиция Володина и нужно было расслабиться и успеть набросать предлагаемые обстоятельства. А Володин - это было свято и нельзя было распыляться и ставить на чашу весов какой-то сомнительный эпизод - театр этого не прощает. С таким боевым настроением я вошел в репетиционную комнату и сел в кресло, через мгновение улетев в Таганрог, откуда писала Мокину его незнакомка. Но незнакомка, почему-то, была похожа на Настю. Ее узкое бледное лицо с выдающимися скулами и темно-зелеными глазами. Но царица - сцена! Если мы отдаемся ей без остатка и вытаскиваем из себя все свои нервные окончания, это божество уносит нас далеко от нашего теперешнего я и долго купает в безграничных водах сильных чувств и красивых поступков. И это нечто, омывающее со всех сторон, сотканное из кусочков тебя же самого, является уже не тобой, но чем-то новым и необычным, тем, кем ты мог бы стать. И здесь возможно все, отчего в жизни ты себя оберегаешь, все, что жизнь жалеет и прячет от тебя. Счастливейшие минуты: один ты остался там далеко, а в это время второе твое «я», забывая о первом, живет своей независимой, яркой спрессованной жизнью, где секунда означает час, а может быть и вечность, где каждое мгновение совершается такое, что промедление смерти подобно. Этот вихрь обстоятельств закручивает тебя как смерч и выбрасывает туда, где вокруг тебя все требует ежесекундного действия и настоящих поступков, которые в жизни ты совершаешь крайне редко, а большинство из нас не совершает и вовсе. Тут отсидеться невозможно. И как упоительны эти жизни в тебе и вне тебя.

    В те годы театр был моей религией: здесь я молился, медитировал и ежедневно целовал эту сцену, дарившую мне это чудо, а я возвращал с торицей. Но не только радостное ощущение полета было здесь, но и падения, разочарования, бессонные ночи, больные нервы, но все это опять и опять сменялось апплодисментами и благодарностью зрителей. И казалось, нет ничего выше и драгоценнее этого. Это стоило всей жизни. И конечно же, муки творчества. Постоянные мысли о том, как лучше и интереснее сыграть то или иное место, какую бы еще красочку добавить к образу и как еще, по другому, можно понять, постичь и выразить эту непостижимую жизнь, которая кипела вокруг. И на что же еще надо было тратить себя для того, чтобы жить этой удивительной жизнью. Да, это было благословенное и, поистине, счастливое время. И, казалось, уже много меньше заботила убогость физического существования: затхлые и тесные комнатушки в коммуналке, нищенское жалованье и всякое отсутствие перспективы, всякой надежды на улучшение. Потерпев  полное фиаско тут, я поднимался в высшие сферы, и уже здесь мои силы и, может быть ,талант обретали все, чего я был лишен там. И, действительно, думая о том, что подавляющее большинство лишено всего этого и даже не подозревает, что такое возможно, мне стыдно было «быть несчастливым». Сергей объявил перерыв, предварительно дав ц.у. по всему ходу репетиции. Через час заканчивалось занятие у молодой труппы, а только через полтора наша репетиция. Мне ужасно захотелось ее увидеть, но не для того, чтобы просить ее о свидании. Впервые я попросил тогда закончить раньше времени. Сережа оторопел, но так как это было впервые, пошел мне навстречу.

культура искусство литература проза повесть Повесть
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА