Опубликовано: 15 февраля 2015 22:49

Записки моей прабабушки гл.6

  Итак, я покатила в Москву. Цель поездки была обратиться во ВЦИК об открытии закрытой церкви. Давно я не была в Москве. Вид ее был ужасен. Везде стояли, как идолы, огромные, сделанные из фанеры, макеты. Вид их был отвратителен. Особенно поразило меня ужасом чудовище, поставленное на месте, где стояла драгоценная для всякого русского человека, всеми любимая историческая часовня Иверской Божией Матери. Икона эта чтилась всеми в Москве как чудотворная, ее возили по домам, где были тяжело больные, и масса исцелений была свидетельством, далеко разнося славу об этой святыне. Воистину, мерзость запустения поставили на месте святе. Иду по Никольской улице, где была часовня великомученика Пантелеимона, где я вымаливала жизнь матери своей и была услышана. Часовни нет, все снесено, уничтожено. А мерзкие бесовские рожи отовсюду глядели на меня. Их лепили где только возможно, повсюду. На вагонах трамваев, на входах в кино. Двери увенчивали рожей Мефистофеля с красными огненными глазами, а раскрытая его пасть служила входом в кино. Таким образом добровольно шли в пасть дьявола. Вместо вывески, где была столовая, был изображен язык, выходящий из пасти дьявола, и на нем написано:"Столовая." Кушайте с языка сатаны... И кушали. На бульварах и в скверах стояли длинные шесты, и с вершины их спускались  вырезанные из фанеры фигуры попа с болтающимся крестом, буржуя и кулака, все это качалось от движения ветра и привлекало внимание, и назидались. Вот как разукрасилась столица, родная моя Москва, такая богомольная, благочестивая... Как вспоминается минувшее, родное, пережитое... Великопостный печальный звон, зовущий на молитву, на поклоны, на покаяние... А Пасха святая! Боже мой! Где было такое торжество, такой могучий голос, раздающийся с колокольни Ивана великого. Он первый возвещал Москве, что воскрес Христос! И вслед за ним вся Москва сливалась в один торжествующий гул, в одну радостную семью всех верующих во Христа и прославляющих Его торжественную победу над смертью и адом. Где теперь все это? Боже наш, Боже наш, "вскую отринул еси мя, и вскую сетуя хожду, внегда оскорбляет враг..."

  Во ВЦИКе меня долго не задерживали, сказали: "Рассмотрим ваше прошение,"- и подарили взглядом, не предвещавшим ничего доброго. Зашла в Сокольниках в церковь Воскресения Христова. Там познакомилась с чудесным священником, отцом Нилом. Рассказала ему, что приехала из далекой Сибири хлопотать о церкви, и кстати поделилась впечатлением, произведенным на меня Москвой. В горячем порыве воскликнула: "Где же люди-то, батюшка? Где верующие? Неужели они не видят, что сатана из ада вышел и победно шествует, почему молчат?" - "Эх, матушка, что можем мы теперь, ведь обольщение теперь всюду, колеблятся умом даже и верующие когда-то. Вот у нас в Сокольниках недавно был случай, прямо поразительный, такой, что когда о нем узнали власти, то запретили под страхом ареста говорить о нем." В это время входит к нам отец диакон. "Вот кстати, - сказал о. Нил, - вот он сам вам все расскажет. Расскажите, отец диакон, эта матушка приехала из Сибири, вернется обратно, и там расскажет о ваших чудесах." И о. диакон рассказал мне чудесную историю, только что произошедшую у них в Сокольниках. 

  Несколько лет тому назад он воспитывал свою племянницу, сиротку Ольгу. Дал ей образование, училась в гимназии, была очень религиозная, хорошая девушка, духовная дочь настоятеля Сокольнической церкви, знаменитого о. Иоанна Кедрова, священника высокой духовной жизни. Он в то время был уже очень болен и слаб. Так вот, Ольга эта, уже взрослая, служившая в каком-то учреждении, стала посещать митинги, собрания, и увлеклась речами ораторов, обещавших всевозможные блага всем, кто будет с ними, всячески высмеивающими веру в Бога, в таинства религии и Церкви. Постепенно это ее увлекло, поверила, что пришли необыкновенные благодетели рода человеческого, спасители от нужды, друзья трудящихся, и т.д., и т.п. В результате отошла от церкви, не стала ходить на службы, не стала советоваться со своим духовным отцом, порвала всякое общение. И так прошло несколько лет. Как девушка мыслящая, вдумчивая, она стала понимать и видеть, что дальше слов дело осчастливливания рода человеческого не двигается, все остается попрежнему, и еще хуже. Поругание святыни; вера людей, никому не мешающая, грубо осмеивается, попирается, втаптывается в грязь всякой клеветой и небылицами. И она, бывшая когда-то такой близкой к Церкви, не могла не увидеть, какая же во всем этом неправда. В ужасе поняла, как она ошиблась. И вместо того, чтобы скорее бежать опять к своему наставнику о.Иоанну, или к дяде своему о.диакону, она впала в мрачное отчаяние, вообразила себя отверженной, и задумала покончить с собой. У дяди своего она давно уже не жила, а снимала комнатку у одной старушки тут же в Сокольниках. Она решила покончить с собой, бросившись под поезд. Перед исполнением задуманного она сидела и писала письмо о.Иоанну. Всю душу свою ему открывала, писала, что не смеет больше жить, т.к. недостойна жизни, что она изменница, и т.д. И вдруг слышит позади себя голос, говорящий: "Что ты хочешь делать, остановись! Иди к папе, он все тебе скажет, и ты опять будешь его духовной дочерью." Она оборачивается и видит барышню, стоящую и улыбающуюся ей, и, не соображая еще, что это за явление, кричит: "Какое вам дело, что я пишу, я так решила, и вы не смеете мешать мне! Да кто вы, откуда?" И слышит: "Я дочь о.Иоанна, Вера, кому ты пишешь. Папа любит тебя, иди к нему, не плачь, не бойся." И с этими словами кладет ей руку на голову, и Ольга чувствует, как великое спокойствие, мир и тишина разливается по всему ее существу, и в слезах говорит: "Но ведь я такая грешница, я хуже Иуды." Тогда явившаяся как-то провела рукой по воздуху, и вдруг явились три креста с Распятым Господом и двумя разбойниками. "Смотри! Ты видишь разбойника, ведь он и убийца, и грабитель, и что сказал ему Господь на вопль его "помяни мя, Господи, во Царствии Твоем". Сказал: "Ныне же будешь со Мною в раю." Ты не грешнее его, молись, надейся, Господь милосерд беспредельно, а после ты уйдешь в монастырь. Иди к папе, и приходите ко мне в гости." И все исчезло. Ольга сидела ошеломленная, все еще чувствуя на голове своей нежную ручку исчезнувшей Веры, дочки о.Иоанна. Она вскочила, бросилась к двери - все было заперто. Тогда быстро оделась, и бегом помчалась к дому о.Иоанна; было уже утро, и он мог уйти в церковь к заутрени. Застала его уже на крыльце, выходящим из дома в храм. Бросается ему в ноги, и кричит, умоляет, чтобы он вернулся и показал ей его семейную фотографию. Отец Иоанн в смущении, думая, что она сошла с ума, успокаивает ее и говорит: "Хорошо, хорошо, дорогая, успокойтесь, где-то есть старенькое фото, я давно уж не снимался." И находит ей альбом старый, полинявшую фотографию, где он с семьей. Ольга внимательно смотрит, и вдруг говорит: "Это ваша дочь Вера?" - "Да, но она давно умерла уже!" - "Батюшка, родной, она только что была у меня!" - И рассказывает ему все происшедшее. Отец Иоанн успокоил ее, взял с собою в церковь, где она исповедовалась и причастилась. Вскоре она действительно ушла в монастырь. Когда же в тот день она, возрожденная, вернулась домой, то ее квартирная хозяйка очень раздраженно сказала ей: "Что это по ночам к тебе гости ходят, спать мне не давали. Ищи себе другую квартиру!" Вот отсюда и разнеслось по Сокольникам, и все стали передавать друг другу рассказ об этом необычайном событии. И наложен был строжайший запрет, но молву удержать трудно, и об этом узнали многие, многие. Вот об этом-то событии и рассказал мне отец диакон Воскресенской церкви в Сокольниках. Он уже умер, как и отец Нил, да помянет Господь во Царствии Своем их многострадальные души, оба скончались в ссылке. 

  Возвращаюсь домой. Миссия моя не удалась, церковь нам не открыли, но меня они запомнили. Живем мучительно, не у дел. Приходят на исповедь к батюшке, но без службы стало ходить очень мало. Гриша стал сапожничать, работал много, кормил семью. Ростю угнали жечь уголь. Как тяжело это было, Боже мой, сколько слез пролито! Семнадцатилетнего мальчика, одного, куда-то в угольные ямы, в тайгу. Мучился он там месяцев пять-шесть, потом не выдержал, убежал. И как-то никто не преследовал, не спрашивали, откуда он явился. Беспорядочность везде была ужасная, воистину не ведали, что творили. Но вот случилось и самое страшное, чего я боялась больше всего на свете - арестовали мужа. Пожалуй, за год перед этим я видела необыкновенный сон. Вижу мужа, сидит он на стуле около дома и говорит мне:"Собирай детей, скоро разразится ужасный тайфун." Потом подходит ко мне кто-то грозный, неумолимый, и говорит так сурово и властно:"Иди!" Я с такой жалостью оглядываюсь на мужа и говорю:"Нельзя ли остаться?" - И опять грозно и властно:"Иди!" И я пошла. Идем, идем, кругом снег глубокий, лес, и ветви голые, черные сплетаются над головой. Стоит какая-то изба. Вхожу, в руках у меня маленький узелок. По стенам лавки, и я сажусь. Провожатый мой исчез. Просыпаюсь с очень тяжелым чувством. Думаю, - не простой это был сон, что-то будет. И так больно, больно сжалось сердце в тяжелом предчувствии грозных событий. 

  После ареста мужа я перешла к Грише, и стали жить в   великой тесноте, было нас восемь человек, избенка маленькая...Но это все бы ничего. Гриша был уже взрослый мужчина, и Росте 19 лет. Оба работали, шили сапоги и чинили все, что принесут. Обработали большой огород, насадили картошки, огурцов, помидор, и ухитрились засеять небольшой  кусочек земли просом. Но и это злило врагов, и это хотелось им вырвать. И вот Гришу зачисляют в тыловое ополчение и отправляют на Дальний Восток. Там он работал на ремонте железной дороги в самых бесчеловечных условиях. Господь хранил от гибели. Перенес он там много горя, но горячая вера и молитва спасала и помогала. 

  Ездила я навещать своего мужа в ссылке на Вишере. Место свиданий с заключенными было далеко от постоянного их лагеря. Помню длинный деревянный барак, где ожидали свидания приехавшие родные. Свиданий давали несколько, я получила три свидания. Нужно было искать квартиру на три дня. Лагерь был недалеко от станции, глушь ужасная, нигде ничего нельзя было найти, а идти в соседнюю деревню было мне не по силам, и я выпросилась ночевать у начальника станции, отдав им все, что везла для мужа (литровую банку масла). Свидания давались всегда после девяти часов вечера, когда в лагере кончались работы. И вот иду, кругом темнота; от станции было недалеко. Вот и дом свиданий. Привели заключенных, а моего мужа между ними не оказалось. В великой скорби, не понимая, что случилось, обращаюсь к коменданту:"Почему же не привели Красноцветова?" - "Как не привели, да где же он? Ах ты, досада, ну не плачь, я приведу его к тебе завтра утром." Иду печальная обратно, рассказываю своим хозяевам о случившемся, и они мне дают совет не верить обещанию привести завтра, а самой отправиться в лагерь и спросить, что с ним, почему его не привели на свидание. Едва дождалась рассвета и побрела в лагерь, который был километрах в двух от станции, все по железной дороге идти. Иду, иду, надо переходить налево через железнодорожное полотно, кругом сугробы снега, и вдруг передо мной вырастает снежная стена, это была насыпь второго ж/д полотна. До того крутой под'ем, что я в ужасе громко говорю:"Ну, уж в эту гору мне не влезть!" И вдруг сверху протягивается рука, и голос моего мужа произнес:"Мария!" Я подала ему руку, и он вытащил меня наверх. Буквально ошеломленные, молча стоим и смотрим друг на друга, не веря своим глазам. О Боже мой! Неужели и это случайно?! Ведь мы могли разойтись! Господь милосердный не дает напрасных страданий, но щадит и бережет создание Свое. Какое бы нам было горе, и так очень мало дали свиданий - только три, когда другим давали и пять, и десять... Повидались, поплакали вместе, и... надо покориться воле Божией во всем. Скорбей и горя перенес он много. Бараки, где они спали, были сколочены из досок, и волосы за ночь примерзали к стене. Посылали на тяжелые работы, корчевать пни. Открывшееся кровотечение спасло его от этих работ, и дали ему работу счетовода.                                                       Кончились наши свидания. После последнего я пошла их провожать до лагеря, хотя была уже ночь. Так грустно было, так тяжело расставаться. Вижу его последний взгляд, слезы струятся по лицу, по бороде, говорить уже нет сил. Молча плачем. Последний раз припала к нему головой, и... нужно идти, их провели уже в ворота лагеря. Иду не видя дороги, снег, снег, так тяжело идти. Пошла по шпалам, легче немного. Иду, иду; в каком-то тумане и мысли, и чувства, на душе тоска и чувство одиночества, беспомощности. Вдруг мысль:"Что я иду здесь?" И сошла с пути, где шла по шпалам. Не прошло и трех минут, как мимо меня совершенно бесшумно проплывает товарный вагон, идущий от толчка в тупик. Не сойди я тогда с  рельсов, несомненно была бы задавлена... И это тоже случайно?! Нет, истинно промыслительная рука Божия управляет нами, и без воли Его и волос не спадает с головы нашей. Ангел Хранитель вовремя столкнул меня с опасного пути, и отрезвил душу мою, и ободрил. Благодаря милосердие Божие, я уже быстрее и осторожнее дошла до своего ночлега. Утром отправилась в обратную дорогу.

культура искусство общество общество Записки моей прабабушки гл.6
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА