Опубликовано: 16 февраля 2015 23:31

Записки моей прабабушки гл.7

  Прошел еще год, работал один Ростя, последняя опора семьи. От Иры приходили тоже невеселые письма, жилось ей трудно, родились уже две девочки. В новой семье она не встретила любви, но лишь холодную, злую отчужденность. Много бедная лила слез; но вот получаю от ее мужа письмо - Ира в больнице, брюшной тиф. Через неделю и муж ее отправлен в больницу, и через несколько времени умирает. Осталась вдова 22 лет с двумя детьми, среди враждебной обстановки. Как же тяжко это было моему сердцу, Господи, отовсюду, отовсюду беда, горе, смерть и слезы! Какая будет ее жизнь, чем будет жить? Ни средств, ни образования, чтобы можно было поступить куда-нибудь служить...Сколько возможностей не выдержать, пасть, ведь только 22 года! Но и здесь вера и молитва спасли, и хотя тяжело ей было невыразимо, но все же сохранил Господь. Пошла на тяжелую черную работу и терпела все, что случалось. Самое мучительное было злоба родных, которые не помогали ни в чем, а только оскорбляли и мучили. О, Господи, и это все было нужно, чтобы смириться до земли и познать все бессилие человека помочь себе самому. Покорно неси крест, какой бы ни возложил Господь, и Он Сам будет помогать нести его. 

  Наступил 32 год, живем, работаем, совершенно замкнулись в свой тесный круг, и к нам никто, и мы ни к кому. Да и боялись нас навещать. Стали как зачумленные. Памятный день! Утром почему-то без всякой причины падает со стены икона св.Николая чудотворца. Меня как-то ударило в сердце, но потом успокоила себя словами:"Что за суеверие!" Подняла икону, попробовала гвоздь, на котором она висела - все было прочно. Что это? Предостережение? Да, это было пред страшным испытанием. Вечером в этот же день, уже темно было, и я укладывала спать детей, вдруг стук в двери. Отворяем. Входит милиционер. "Вот предписание о вашем аресте!" Это было так неожиданно, так внезапно, раздалось как тот неумолимый голос во сне:"Иди!" Поднялся плач, крик детей, ведь Вадиньке было всего шесть лет. Он ухватился за меня, закричал таким голосом, что он и сейчас звучит в ушах моих:"Не отдам маму мою драгоценную! Папу взяли, теперь маму берете, не отдам, не отдам!" И вцепился в меня, обнял за шею, и ни я не могла оторвать его от себя, ни милиционер. Он стал его уговаривать:"Вадинька, мама сейчас вернется, ее только спросят, я привезу ее опять." Какая же мука, какое страдание охватило мою душу, кажется, все бы перенести можно, только не это. Оставалось четверо маленьких детей, двое моих и двое Гришиных - двух лет и одного года. Даже Тани не было дома, одна Фаля, жена Гриши. Как я оделась, что взяла с собой, ничего не помню. Помню, что взяла крест большой, с которым муж ездил крестить детей. Жена Гриши сунула мне в руки узелок с хлебом, и я вышла под горький плач детей своих. Состояние было непередаваемое, в глазах стояла неотступно комната, где дети лежали на большой деревянной кровати, в углу перед иконами красная лампада. Привез меня милиционер в арестантскую и велел дожидаться. Ждала долго, вся окаменела, ни слез, ничего. Застыло все. Наконец, под'ехали сани. Вознице дали большой пакет и ружье, и преступницу повезли. Мне не сказали, куда, на какой-то допрос. О чем? Я не имела представления. Привезли в Голышманово, там в каком-то доме обыскали, но крест мой не нашли, я спрятала его в подкладку рукава, и он там держался на обшлаге. По пути останавливались кормить лошадь, и я в это время успела написать записку в Москву Тане, которая там жила у моей сестры. Писала, что меня везут не знаю куда, дети одни, приезжай немедленно, не бросай их! Ей тогда было 16 лет. Писала в состоянии бредовом, не соображая, что делаю, кто отправит мою записку без марки, свернутую уголком. Но записка дошла. Об этом я узнала после. 

  На допросе меня спрашивали об отце Василии, и что я ему передавала в церкви. Я была в совершенном недоумении: что я могла ему передавать? Я отвечала, что передавала записки о поминовении живых и умерших, и просила их помянуть, а приезжала к нему для исповеди и причащения святых Таин. Но что с ними можно говорить? Это одна змеиная злоба, одно желание навязать вину, хотя бы ее и не было. Спрашиваю:"За что вы меня арестовали? Ведь у меня маленькие дети, они должны погибнуть без меня?" - "А вы скажите, что знаете об отце Василии, и мы вас отпустим." - "Но что же я могу сказать, когда я не знаю человека, что же, мне выдумывать вам на него?" - "Нет, мы хотим одной правды, зачем выдумывать?" И вот в таком роде допрос продолжался два часа, затем меня велели увести в арестантскую. Боже мой! Что же это было за помещение! Пять метров, не больше, половину занимают нары, и там сидит уже восемь человек. Меня впихнули девятую, места лежать мне не было, и я лежала ночью под нарами, а днем сидела на кончике нар. Кругом меня все были "преступницы". Две женщины в поле собрали колосков себе в фартук, и их осудили на десять лет, а дома у них остались крошки дети, у одной даже грудной младенец, и у бедной расперло молоком грудь, и она металась от боли и от отчаяния о брошенном младенце. Остальные оказались по одному со мной делу, от них также требовали обвинять в чем-то несчастного о.Василия. И просидели мы в этой ужасной клетке    восемь дней. Паразиты осыпали нас с ног до головы, не было никаких сил; а я находилась все в том же состоянии отчаяния и оцепенения. Три дня я ничего не могла есть, на четвертый день меня уговорила поесть монахиня Дария, говоря:"Матушка, поешьте, может, отпустят, а вы заболеете от голода, и не будет сил вернуться к детям." Немножко поела хлеба, и показался он мне очень вкусным... Потом повезли нас в Тюмень в ГПУ. Там поместили в подвале со слабым светом, так что у нас горела лампочка и день, и ночь. Унылая длинная комната, кирпичные стены очень толстые, верхний свет за толстой решеткой. Вдоль стены топчаны с соломенными матрацами, которые вскоре были у нас взяты, и мы лежали на голых досках. Вот где охватила меня тоска ужасная, гнетущая; оставленные дети не выходили из головы, Вадин крик так и раздавался в ушах и сердце: "Не отдам маму мою драгоценную!" Всю ночь хожу из угла в угол, сердце рвется на части, молитвы нет, только:"Господи, Господи, зачем же и это нужно, пожалей детей!" Проходят дни мучительно и одиноко, стараюсь днем спать, а ночь опять хожу и говорю сама с собой. Как я не сошла с ума в то ужасное время, страшнее и мучительнее которого не было. В одну ночь так было невыносимо, что мысль о самоубийстве начала мелькать в голове моей, совсем обезумевшей. Рядом со мной лежала монахиня Мастридия. Бужу ее и умоляю:"Марфуша! Поговори со мной, я совсем теряю силы, все во мне мертвеет, голову себе готова разбить о стену!" Марфуша встала. Это простая чернорабочая монахиня, кроткая, как дитя. И вот она говорит:"Да ведь, матушка, - она знала, что я жена священника, - вы образованные, а я ведь ничего не знаю, что я могу говорить..." - "Марфуша, ну, что-нибудь, уведи только мои мысли от меня, ну расскажи, как ты в монастыре жила, как поступила туда." - "Да как я поступила, привезли из деревни девчонкой восьми лет, так и осталась там навсегда. А вы, матушка, не скорбите, а молитесь святителю Николаю чудотворцу - он, батюшка, поможет вам. Вот послушайте, что со мной было." И начала свой дивный рассказ, так тогда меня укрепивший, прямо спасший от отчаяния:

  "Вот, матушка, когда нас выгнали из монастыря, иди куда хочешь. Я тогда жила со своей слепой сестрой, ее тоже из деревни привезли ко мне, как я выросла и стала работать на огороде. Вот идем мы с сестрой из монастыря в Тобольск, сами не знаем куда, ничего-то у нас нет, только узелок с хлебом да рубахами. Пришли в город, куда идти? Пошли в церковь. Служба была. И стояла там большая икона святителя Николая чудотворца. Я и пала пред ним: батюшка, спаси! Куда нам деваться-то? Молюсь, плачу. Служба кончилась, народ уходит, а я все стою, все молюсь. Идет батюшка, посмотрел на меня и говорит:"Ты монашка верно?" - "Так, батюшка." - "Не хочешь ли  у нас остаться работать, убирать в церкви?" А я и проговорить не могу от радости:"Да, батюшка." - "Ну вот и оставайся, под колокольней и комната тебе." - "Батюшка, со мной сестра моя слепая." - "Ну вот и будете вместе жить." Тут староста подошел, и показывает, как запирать церковь. Замок был секретный, отпирался ключом, а запирался без ключа. Я стою, как во сне: неужто правда устроил меня угодник Божий? И стали мы жить с сестрой под колокольней. Слава Тебе Господи! Сыты и под крышей. Я стала, как уберусь в церкви, каждый день класть перед иконой Святителя по три поклона. Живем так-то, радуемся. Вот раз батюшка со старостой пришли не для службы, а взять из церкви списки верующих, требовали их. Батюшка такой расстроенный, говорит:"Мастридия! Давай ключи скорей от церкви!" Я схватилась за пояс, где они у меня всегда висели - нету! Побежала в комнату, на стену не повесила-ли? - нету! Господи, батюшка, куда ж я дела! Испугалась до смерти, говорю:" Не знаю, батюшка, что-то не найду ключей." Батюшка и староста рассердились:"Что ж ты за дура такая, такое важное дело, не могла убрать как следует. Ищи ступай, обронила где-нибудь!" Бегу кругом церкви, ищу в траве, и заглянула в окно, где видна икона св. Николая, помолюсь ему, поможет! Глянула, а ключи мои лежат на коврике у иконы. Я как делала три поклона, они и выпали у меня, а я и не слыхала. Заперла церковь-то без ключа, и пошла спокойно чай пить. А оно вон что случилось! Бегу на паперть, а они сердитые такие, жалко замка, не достать теперь такого, а я кричу:"Батюшка, нашла ведь я ключи-то!" - "Где, где?" - "Да вот они, посмотрите!" И привела их к окну, и они увидали, что ключи лежат, а как достать их? Староста ворчит:"Не надо нам таких работниц, как теперь достанешь, все равно ломать." И пошли оба доставать какие-то инструменты, чтобы сломать замок. А я в горе великом опять пошла к окну молиться. Да уж и не знаю, что говорю, как дурная стала, уж очень боюсь, что выгонят меня опять на улицу. Молюсь:"Святитель Христов, пожалей меня, сестру мою слепую, ведь выгонят нас опять! Подай мне ключи, ведь не трудно тебе!" Плачу,-нет, не слушает меня Николай чудотворец! И пошла за сестрой, чтобы вместе молиться. Прихожу на паперть, - комната наша была в паперти под колокольней, - взглянула на дверь церковную, а ключи-то в замке торчат! Я тут уж заголосила, и не помню, что кричала, все благодарила Святителя. В это время опять входят батюшка и староста:"Ты чего кричишь?" - "Да смотрите, Николай-то чудотворец подал мне ключи!" И батюшка, и староста даже побледнели оба, молча отперли церковь, батюшка надел епитрахиль и стал перед образом св.Николая служить молебен. Так я и работала там, пока батюшку не схватили и церковь закрыли."                                                                             Вот каким рассказом утешила меня простая, почти неграмотная монахиня Мастридия. Тут же она и прочла мне наизусть акафист Николаю чудотворцу, которому дала обет читать его до смерти. Где - то теперь эта милая простая душа? Возможно, она умерла в тюрьме, где тогда умирало такое множество заключенных, где и я чудом осталась жива.                     На другой день входит в камеру наш тюремщик и, обращаясь ко мне, говорит:"Красноцветова, пляши!" - и бросает мне письмо. Письмо было от Тани, она писала:"Мамочка, я приехала, не беспокойся, дети со мной." Как же отлегло у меня от сердца, я, действительно, готова была плясать от радости. Тане все-таки 16 лет, и она заменит им меня. Услышал и мою мольбу великий угодник Божий. 

  И потекли дни однообразные, тоскливые ужасно, никто никуда не вызывал, ни о чем не спрашивали, как забытые мертвецы в своей могиле. Хоть бы книга, хоть бы работа, - ничего... Сидим, спим, едим отвратительную баланду из кроличьих голов, от которой тошнило. Раз в две недели водили нас в баню через весь город, под конвоем, с саблями наголо, как тяжких злодеев. Ночью слышны бывали выстрелы, это кого-то расстреливали на дворе... Уныние, страх наполняли душу; тоскливое воспоминание о детях, а тут еще ужасный скрежещущий скрип дверей нашего подвала гулко раздавался по всем коридорам, и еще сильнее угнетал. Прошел месяц, другой, о нас как бы забыли - сидим и сидим. Казалось, что мы навечно обречены сидеть тут, до самой смерти. Вдруг нас переводят из подвала в тюрьму. Ведут также по всему городу с конвоем, с ружьями и саблями наголо. Стали жить в тюрьме, режим был еще хуже, чем в подвале, кормили ужасно. 400 г хлеба и баланда, мутная водичка, кисловатая на вкус; но для меня это было все-таки лучше кроличьих голов. Многие стали болеть тифом. Здесь, в этой камере, меня посетила милость Божия великая, подкрепившая мой ослабевающий дух. Среди заключенных была одна полячка (польская подданная), она очень любила меня. Как-то я защитила ее от нападок одной очень злой и грубой женщины, которая потом перенесла свою ненависть и на меня. И вот однажды эта полячка получила свою корзину из ГПУ, где, очевидно, она была на проверке. Разбирает она свои вещи, вдруг выхватывает какую-то книгу и несется ко мне по нарам со словами:"А это уж я подарю дорогой моей мамочке!" Я с удивлением смотрю на книгу, и вижу на обложке драгоценное изображение Господа Иисуса Христа, и по краям четырех Его Апостолов евангелистов. Все было на польском языке. Рада я была бесконечно, думаю:"Хотя непонятно, но ведь это то же самое Евангелие, как и у нас." Раскрыла страницу, где написана была Нагорная проповедь, и читаю:"Blagosloveni nisjii douhem..." ("Блажени нищии духом"). Боже мой! Ведь буквы-то латинские я знаю, может быть, поупражняюсь и буду понимать все?! И я стала разбирать слово за словом, букву за буквой; что не умела произносить - обращалась к польке, и она все с удовольствием мне показывала. И вот я стала читать и все понимать. Какая же это была радость, Господи! Никогда еще я не понимала Евангелие и не читала его с таким чувством, как тогда, это были какие-то откровения, просветления, раскрывались глубины, которые раньше проходили незамеченными. Все преобразилось для меня, пропала тоска, не замечались опротивевшие желтые стены. Как проснешься, скорей за драгоценную Книгу, в ней жизнь, свет, радость, забвение всего окружающего. И настолько усвоился мне незнакомый прежде язык, что я могла переводить все на русский и читать вслух моим соседкам, томящимся в невыразимой скуке и унынии. Развлечение у всех было одно: целыми днями ловить на себе отвратительных насекомых, мириадами ползавших по нам. И для них для всех это чтение стало великой отрадой, в особенности в дни Страстной недели в виду приближавшейся Святой Пасхи. Душа успокоилась, покорилась воле Божией, детей поручила Матери Божией. Дни стали проходить незаметней, тяжелой удручающей тоски не стало. "Меня гнали, будут гнать и вас, Мое слово исполняли, исполнят и ваше...И где Я, там и слуга мой будет..." Господи, какое же счастье, что мы Твои, как хорошо, как легко с Тобой, какую радость проливаешь Ты в душу, верующую в Тебя! Слава Тебе, слава Тебе, слава и благодарение за все!

культура искусство общество общество
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА