Опубликовано: 10 ноября 12:53

НАЧАЛО-2

 

Отец выполнил свой долг с превышением.

Учил нас ещё и музыке. Меня на скрипке, сестру и Александра на фортепиано. Ваню[i] было намерение учить на виолончели, но как-то это не вышло. Может быть, потому, что не нашлось в Бресте учителя, а, может быть, опять-таки потому, что младшему не хватило  средства.

 Подумать только! Фельдшер, а в доме его фортепиано, один приходящий учитель сменяет другого. Впрочем, что это было за фортепьяно, что – за учителя! Фортепиано, купленное отцом, помнило, вероятно, времена Шопена. Длинное, концертное, из палисандрового дерева, было когда-то роскошью, теперь было ободрано, разбито, расстроено.

 Ну, каких только чудес не сделал отец!

 Нашёл где-то мастера по фортепиано, безработного, выгнанного из фабрики за пьянство. Был это худой человечек, с невероятно истасканной физиономией, на которой, как говорят, «черти горох молотили», с длинными жирными волосами, с перхотью на воротнике запятнанного сюртука, в невероятно грязной рубашке, но с крахмальной манишкой. Отец привёл его домой, накормил, условился с ним, что за обеды и ночлег и какую-то небольшую зарплату он отреставрирует инструмент. Маэстро поселился у нас. Было это, когда мы жили на улице Садовой возле военной казармы. Улица это шла параллельно железной дороге, первая наиближайшая в городе.

Спал он на фортепиано в гостиной и усердно принялся за работу. Он  вычистил всё внутри, обтянул молоточки замшей, пополнил оборванные струны. Настроил, а кроме того ещё соскрёб старую политуру и отполировал наново. Сделал всё это действительно мастерски. Фортепиано, по крайней мере, снаружи, выглядело, как новое. Только с полировкой дело затягивалось, усложнялось, так как маэстро несколько раз вместо того, чтобы употребить спирт на политуру (в спирте распускается шерлак), его выпивал. Вероятно, не было ещё денатурата, и отец давал ему чистый. Будучи под мухой, маэстро не мог, конечно, работать.

 Отец, помню, даже не ругал его, подшучивал над ним. Только при общем обеде, к стыду маэстро, давал ему новые порции спирта. Недели две вся квартира пропитана была его запахом. Фортепиано пахло довольно вкусно, но от самого маэстро шёл запах перегоревшего спирта просто отвратительный.

А какие были наши учителя музыки? Мой – на скрипке, был ещё так себе. Был это очень симпатичный еврей Друтман. Полный, пухлый, с животиком и лысинкой с добрыми голубыми глазами несколько навыкате. С короткими, толстыми, как сосиски, пальцами рук, которыми, однако, он умел проигрывать довольно трудные пассажи. Имел он, видимо, довольно хорошую школу, и что важно, имел настоящее понятие о постановке левой руки, как держать смычок правой, о позициях, о механике разных, так называемых штрихов, смычковых.

 Был он дирижёром смычкового русского оркестра, с любителей евреев. С этим оркестром он играл на свадьбах, балах, а даже в антрактах в городском театре. Был тогда обычай, что в антрактах на спектаклях играла музыка – увертюра и попурри. Тогда оркестр был в полном составе.

Наука моя на скрипке шла более чем черепашьим темпом. Дивлюсь теперь терпеливости отца, который выплачивал моему учителю пенсию, хотя в моей науке трудно было заметить прогресса. Учил меня Друтман от десятого года почти 5 лет, пока я овладел средней техникой. Вероятно, я сам был причиной таких слабых успехов. Был ленивый и, надо полагать, немузыкальный, так как всю жизнь терпел недостаток музыкальной памяти.

Николай Иванович не расставался со скрипкой до самой старости.

Учителем сестры игры на фортепиано, а потом брата Александра, был кассир железной дороги на станции Брест-1. Фамилии не помню. Оригинальный типик. Малого роста, блондинчик, с румяным лицом. Всегда чисто и опрятно убранный, гладко причёсанный, выбритый, с кошачьими движениями и женским голосом, немного заикающимся. Холостяк. Был из тех «старых холостяков» неопределённого возраста, которые всегда выглядят по-юношески и, что удивительно, не стареют. Встречал я его через 10-15 лет, а он был точь в точь таким же самым, как будто законсервированным.

Что он знал в музыке, как учил, не имею понятия. Почти не слыхать было его замечаний. Я не слышал никогда, чтобы он злился, волновался. Сохрани Бог! Никогда не играл сам, играли только ученики – сестра и брат. Удивительно, чтобы музыкант не бросил пару аккордов, не прошёлся по клавиатуре широким жестом, исполняя любимый пассаж. Так обыкновенно делают все музыканты, особенно тогда, когда ждут на роющихся в нотах учеников или учениц.

 Я не верил в его музыкальное образование. Думал, чему может научить этот франт (fircik – по-польски). Однако, чему-то научил. Через пару лет сестра и брат играли уже более лёгкие сонаты Моцарта, Бетховена и что-то из Шумана, Шуберта. Я, быть может, описываю учение и учителя моей сестрицы Нади не так, как было, а так, как я всё это воспринимал и понимал тогда. это естественно.

 О новой музыке мы не имели понятия, так как и мне Друтман не давал ничего кроме Берто, Виота, Шпора. В провинцию, вероятно, приходило всё с опозданием. Брат Александр начал мне аккомпанировать. Аккомпанируя, научился читать ноты с листа. Был потом прекрасным аккомпаниатором. Играл на любительских концертах, вечеринках студенческих, даже в Петербурге, где учился в университете. Полюбил музыку, начал её понимать. Помогал мне не  только овладеть трудными пассажами, особенно на высоких позициях, но и соблюдать ритм произведения.

Как мне, так и ему, музыка пригодилась в жизни. В начале века, когда не было механической музыки, каждый, даже средней руки музыкант, был желанным  гостем везде. Благодаря ей, мы завязывали нужные знакомства и бывали там, где никогда бы, мы ребята из бедной среды, не были бы

 И всё это мы обязаны отцу. Меня он ещё поощрял к рисованию и живописи. Покупал мне цветные карандаши, туши, краски. Давал перерисовывать разные видики. Раз дал мне оригинальную работу – проект какого-то надгробного памятника.

Выписывал отец иллюстрированный «семейный» журнал «Нива» А. Г. Маркса, которого годовые комплекты, старательно оправленные, имели мы, дети, и которые, как дети, листая ежедневно, беспощадно портили. «Нива» давала подписчикам, как премию, кроме весьма ценных полных изданий писателей Чехова, Куприна, Лескова, Боборыкина и других, каждый год ещё большие красочные олеографии, очень порядочные в те времена.

Отец оправлял их в рамки и вешал. Причём не оправлял их за стеклом, что свидетельствовало о его вкусе. Это портило бы иллюзию масляных оригиналов. Помню, сколько роскошных минут дало мне рассматривание этих картин. Таких чудесных как «Князь Серебряный у боярыни Морозовой» (автор кажется Якоби), «Боярская свадьба» К. Маковского, «Мачтовый лес» Шишкина, «Ночь над Босфором» Лагорио. Разглядывание их было для меня источником глубоких переживаний. Вспоминая это, дивлюсь теперь, как, будучи ребёнком, реагировал я на каждую тень, цвет. Была это целая школа эстетики. А какое я имел чувство реализма!

К рисованию у меня постепенно развилось увлечение. Может быть, художество было моим призванием, так как я в юности восхищался этим искусством до слёз. К сожалению, суждено мне было заниматься этим всю жизнь как любителю-самоучке. Но давало мне оно разумное развлечение, заработок в тяжёлые времена. Чувствую, что если бы учился в специальных школах, вышел бы из меня не последний художник. Настоящее искусство даётся тому, кто его действительно любит.

Это сделанный Николаем Ивановичем портрет Ксении, его первой жены, 

Среди этих картин олеографий на стенах появились позднее мои рисунки, так как отец лучшие из них тоже оправлял и вешал, помню, в порядочных рамках под стеклом. Долго висели две мои картины пером. Были это портрет А. Рубинштейна и голова черкеса в меховой шапке. Оригиналы были сделаны той же техникой, которая очень мне нравилась. Раз отец привёз из Варшавы коробку масляных красок. Я начал пробовать малевать ими, а, следовательно, благодаря отцу, полюбил я музыку и малевание. Он ещё иным способом разогревал, заинтересовывал этим и других. Когда я был ещё ребенком, он водил меня на концерты проезжающих артистов. Благодаря ему, я слышал таких пианистов как Норма или Буюкли, таких скрипачей как Губерман и Адэр. Возил он меня в Варшаву осматривать панорамы Яна Стыка («Голгофу», «В цирке Нерона»), Войцеха Кошака «Березину». Как-то при случае вечером повёл меня на оперу И. Подаревского. Я ничего не понял и запомнил только, что был костёр в лесу, танцы цыган. Но до сих пор помню впечатление от панорам, даже подробно. В «Голгофе» великолепное небо в облаках, полных бури, или стайка голубей над бассейном одного двора в Иерусалиме, или караван вьючных верблюдов в сухом овраге пустыни. В «Березине» за рекой сжатые поля, в перелесках холмов розовые от восходящего солнца дымы русских пушек. На мосту – борьба, чтобы пройти или проехать, почти опрокинутая карета с выглядывающими из неё артистками-француженками, которых Наполеон вывозил в Москву. Часть солдат-французов переходят реку по льду, лёд ломается. На переднем плане уже после переправы Наполеон сидит на барабане и смотрит на костёр, в котором горят знамёна его полков и т.п.

Теперь маленькое отступление. Читаю в книге П. Гурской «Палитра и перо» (1965) такое о панораме Яна Стыка «Голгофа»: «Было это шумно перерекламированное, но слабое произведение». Между прочим, Гурская рассказывает, как коллега высмеивал Стыку, который перед созданием панорамы дал кисти и краски освятить епископу. П. Гурская повторяет и разделяет, как видно, оценки художников своего времени, которые осуждали иллюзионизм в искусстве, иначе – натурализм.

Что я думаю на эту тему. А то, что искусство существует для потребителей, а не само для себя. Потому не надо осуждать или отрицать того, что даёт благородные, возвышенные эмоции. Большинство зрителей, не ознакомленных с техникой художественного ремесла, без предубеждений, без принадлежности к разным теориям, направлениям, не пресыщены искусством. Фанатики разных теорий взаимно воюют ожесточенно, беспардонно, не стесняются в резких оценках. Какой-то молокосос, никому неизвестный, без стеснения в пресс-интервью рубает: «В картине Мажейко «Звон Зигмунта» какофония красок такая, что зубы болят». Другой такой же, Ал. Герасимов, кстати, президент Академии художеств в Москве: «Это большой нуль!» Интересно посмотреть, что они сами сделали.

 Среди современных художников кипит яростная вражда, каждый считает только свою манеру настоящим искусством, а это даёт право незаангажированному зрителю также иметь свой суд,

А мне именно как раз нравится то, что намалёвано «как живое». Это определение высмеивают теперешние мазилы. Забывают или не хотят знать, что намалевать так, чтобы объект был обманчиво похож на натуру, надо иметь основательное знание ремесла. За годы упорного труда добиться безошибочных руки и глаза. Такой художник в состоянии овладеть всей сложностью натуры, логикой в связи частей и целого, а также влияния сотни факторов на свет, освещение и форму объекта. Если же объектом есть живая природа, например, зверь, то человек должен быть ещё способен выразить его психическое состояние: страх, радость, злость и так далее.

Вот такие возникли у меня мысли.

 _________________________________________________________

[i] Иван Иванович Цвикевич. О нём читайте по этой ссылке  http://www.cult-and-art.net/society/164021-vsegda_nado_pomnit___

Окончание читайте здесь  http://www.cult-and-art.net/society/164281-nachalo3

культура искусство общество общество Цвикевич, скрипка, фортепиано
Facebook Share
Отправить жалобу
ДРУГИЕ ПУБЛИКАЦИИ АВТОРА